Дракенфурт

Объявление

«Дракенфурт» — это текстовая ролевая игра в жанре городского фэнтези. Вымышленный мир, где люди бок о бок соседствуют с вампирами, конная тяга — с паровыми механизмами, детективные интриги — с подковерными политическими играми, а парящие при луне нетопыри — с реющими под облаками дирижаблями. Стараниями игроков этот мир вот уже десять лет подряд неустанно совершенствуется, дополняясь новыми статьями и обретая новые черты. Слишком живой и правдоподобный, чтобы пренебречь логикой и здравым смыслом, он не обещает полного отсутствия сюжетных рамок и неограниченной свободы действий, но, озаренный преданной любовью к слову, согретый повсеместным духом сказки — светлой и ироничной, как юмор Терри Пратчетта, теплой и радостной, как наши детские сны, — он предлагает побег от суеты беспокойных будней и отдых для тоскующей по мечте души. Если вы жаждете приключений и романтики, вихря пагубной страсти и безрассудных авантюр, мы приглашаем вас в игру и желаем: в добрый путь! Кровавых вам опасностей и сладостных побед!
Вначале рекомендуем почитать вводную или обратиться за помощью к команде игроделов. Возникли вопросы о создании персонажа? Задайте их в гостиной.
Сегодня в игре: 17 июня 1828 года, Второй час людей, пятница;
ветер юго-восточный 2 м/c, переменная облачность; температура воздуха +11°С; растущая луна

Palantir

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дракенфурт » Отыгранные флешбэки » Перекресток


Перекресток

Сообщений 1 страница 10 из 10

1

http://drakenfurt.s3.amazonaws.com/31-Orlej/orl8.png

Участники: Рошель Браун, Аоэль Браун.
Локация: загородный домик в предместьях Равены.
Описание: порой к одному и тому же месту ведет тысяча дорог и каждый выбирает собственную, чтобы в конечном итоге достигнуть цели. Иногда эти дороги пересекаются...
Дата: 2 июня 1803 года.

0

2

Тяня плед на немного озябшие плечи, юная леди, сворачиваясь в комочек, пыталась устроиться поудобнее. Увы, тщетно — прохладный ласковый ветер по-прежнему целовал бледную кожу, не давая покоя, точно назойливый любовник, норовящий забраться в самые таинственные кусочки души и тела. Зажмурившись сильнее, вампиресса съежилась, силясь заснуть вновь, вновь отчалить в дивный мир кудесника Морфея. Однако уже спустя около четверти часа Аоэль все ж уразумела, что сие действие было лишено какого-либо смысла, и неохотно приоткрыла один глаз.
— Я еще сплю? — растерянно промямлила музыкантка, не понимая, почему же вокруг все выглядит каким-то зеленым, а нежную кожу припекает летнее солнце. Перевернувшись на спину, Браун потянулась и сонно протерла залипшие от дремоты очи. Ничего не изменилось. Солнце по-прежнему пекло, над головой нависали зеленые листья кроны некоего дерева, а под телом — необычно свежая, изумрудного тона трава. Сердце, затрепыхавшись перепуганной пичугой, шибко ударилось о ребра, как бы стараясь выскочить на свободу. Страх мерзкой поступью заползал в самую душу вечного ребенка и Аоэль, как не прискорбно, ничего не могла с этим поделать. Вскочив, как ошпаренная, барышня воровато осмотрелась по сторонам и удрученно вздохнула: как она могла такое забыть?! Ведь всего двумя часами ранее, она, эта несчастная проказница, обидевшись с чего-то на Матушку, взъерепенилась и, зычно хлопнув тяжеленною дверью, убежала, куда глаза глядят. «Ну что ж!» — похоже, страх таки уступил величественный трон воле барышни и Арно, потянувшись и размяв все застывшее от долгого отсутствия движения тело, лихим прыжком вскочила на ноги, решив, что она во что бы то ни стало найдет себе прибежище на ближайшие пару дней. Пока мадам, наконец-таки поборов свое извечное упрямство, не примется за поиски непутевой воспитанницы-шалуньи.
Со временем света становилось все меньше, день близился к вечеру, и солнышко неторопливо заходило за облака, объявляя окончание очередного теплого июньского денька. А маленькая мазель Браун, вооружившись своею знаменитой настырностью, да еще и подкрепляемая (или подгоняемая) опускающимися сумерками, прорывалась сквозь зеленые дебри леса, царапая бледную, белокипенную кожу и буквально разрывая стройные ножки косули в ало-багровую жидкость. Под ногу попался некий разнесчастный камень и музыкантка, завопив во всю глотку, полетела к земле. Казалось бы, момент застыл: на мгновение мир прекратил кружиться в безумной карусели и цвета поблекли. «Всегда бы так...» — расплылась в блаженной улыбке вампиресса, но не тут-то было... Судьба, коварно усмехнувшись, отпустила ниточку, удерживавшую чудесное, восхитительно прекрасное и удивительное время удовольствия и Браун мешком картошки шлепнулась на траву. Растянувшись во весь рост на почве, Арноанте согласилась бы так и лежать. Целую вечность. Но как всегда что-то ударило ей в голову... Возможно, в очередной раз Судьба-злодейка буйствовала? Не суть, в общем, что-то девушке ударило в голову и она, стеная от чудовищной боли, приложила немыслимые усилия, дабы заставить себя приподняться на локте. С уст сорвался перепуганный детский крик. «Еще бы дюйм, и мое чело разбилось бы об него!» — подумала Браун, с опаской поглядывая на острый камень, находившийся всего в нескольких сантиметрах от того места, куда упала Аоэль. «Благодарствую, Богиня!» — и барышня, превозмогая страдания, приносимые нытьем всего тела, устроилась поудобнее, присев на траву. Нефритовый тон платья почти сливался с травою, образуя некую игру тонов и полутонов, теней и полутеней — как детская книжка, которую обычно малышня старалась разрисовать пестрыми красками, не смотря на суровые запреты взрослых. Хрупкие тонкие пальчики, пробегая по муслину платья, контрастировали то с нефритовым, то с малахитовым цветами. И лишь оказавшись на фоне анилиновой ткани, они казались как влитыми — поистине, оттенки платья неплохо сочетались меж собой, сотворяя некое колдовское одеяние, окутывающее тайною свою юную хозяйку. Погладив атласный бант, расположившийся по центру, Дэль взглянула на ноги и пораженно ахнула: как назло, платьишко, еле доходившее до колен, ничуть не сохраняло кожу от царапин и кровоточащих после ссадин. Да и похоже на то, что, несясь пугливою кабаргой, Лаэкеррельмилиауна на бегу обронила туфельки, так что теперь вместо холеных, чистых ножек взору музыкантки представились покрытые грязью и песком, израненные стопы крестьянки. Залившись смехом, барышня подняла голову в небо и вдохнула полную грудь воздуха (насколько это позволял давящий корсет, разумеется). И вот... Стоп, стоп, а это не показалось? Вскочив, точно безумец, увидевший неподалеку санитара из лечебницы, вампиресса уставилась взором вдаль. Да, да, там действительно какой-то домик! Тело объяло непонятное ощущение, будто тебя одарили крыльями, и ты можешь воспарить над грешной землею, воспарить и лететь, мчаться, нестись ввысь, выше и еще выше, к самому солнцу, не боясь, что оно превратит тебя в уголек. Просто потому, что ты Ангел, просто потому, что тебе ничего не грозит: тебя нельзя убить, нельзя уничтожить. Ты вечен.
Борясь с усталостью, одолеваемая изнеможением, княжна, скоро перебирая ногами, летела к спасительному прибежищу, не щадя сил.
— Хвала Святой Розе! — выдохнула музыкантка, когда домишко был всего в паре чейнов* и она уже могла разглядеть, что да как там расположено. Что же, ничего особенного. Речушка возле самого дома, так что можно насладиться водными процедурами, да и наверняка в хижине окажется ванна и камин — так что не придется сидеть и увязать в грязи. Чистое белье, висящее на веревке: значит, наверняка там кто-то живет. Дом — из белого камня, хоть и покрытого пылью и песком, но все ж вполне-таки симпатичного, а крыша — то ли из соломы, то ли из дерева. Обитель не такая уж и маленькая, стало быть, и внутри не очень тесно; чердак имеется — можно будет ночью посмотреть на звезды. Деревья за домом свидетельствуют о том, что, вероятно, даже сад есть. «Не так уж и плохо...» — улыбнувшись, музыкантка прошествовала к воде и, еле отскребав грязь с песком с ног, похрамывая, поковыляла к дому. Тяжелая дубовая дверь, жалобно скрипнув, впустила незнакомку и Аоэль, проскользнув в хижину, прикрыла дверь за собою. Попутешествовав по незнакомому месту, барышня обнаружила спальню, кухню и — к своему безмерному счастью — ванную.
Из спальни послышался скрип — будто кто-то то ли поднимался на чердак, то ли спускался оттуда. Но юная княжна была просто уверена, что когда она блуждала по дому, в комнате никого не было. Разве что кто-то через окно пролез: что навряд ли. Значит... Значит, кто-то спускался... Сердце замерло, по коже пробежались мурашки. Затаив дыхание, Арноантеджурилиэль прокралась в спальню. То, что она увидела... Не сказать, чтобы очень порадовало... Но все же.

+3

3

Воздух здесь был совсем прозрачным, и таким чистым, что его можно было пить, а дышать — слишком большая расточительность. Голубое, светлое небо и изумрудная зелень травы и деревьев создавали образ волшебной сказки. Увы, это была сказка из тех, где счастливого конца не бывает, и побеждает мрачная власть... Прошел уже месяц с тех пор, как цепные псы Мефисто убили Дилана. Дилан... Человек прекрасной души. Он заменил ей отца, любил как собственную дочь и умер... умер за нее. Боль отражалась в каждом взгляде сапфировых глаз женщины, боль и презрение к жизни, к прародителям, что создали таким чудовищем весь ее род. Жестокие, безжалостные, кровожадные... А хуже всего то, что она неотъемлемая часть этой системы, такая же как и родня.
Девушка качнула головой, отгоняя наваждение и мрачные мысли. Пока она свободна, хоть и такой ценой, предаваться унынию нечего. Взгляд упал на руки — руки урожденной княжны. О, это было нечто... Сейчас вряд ли кто-то узнает в худой женщине в с голодными жесткими глазами блистательную аристократку. Да, жизнь в роскошной крепости осталась в прошлом, но то была золотая клетка... Всего лишь клетка, свобода дороже.
Риган потянулась и легко, словно пузырек воздуха в стакане воды поднялась. Этой кошачьей грации у нее не отняли ни потери, ни горести, ни тяжелая жизнь. Ибо это был дар природы. На очаге в кухне уже закипала вода, чтобы приготовить чай, и сварить что-нибудь на обед. На столе уже стояло молоко в кувшине, свежий хлеб, крупа, мед...
Рошель озадаченно посмотрела на разложенные продукты и... вздрогнула. В дом кто-то вошел. Неслышные шаги нарушали тишину. Тихо скрипнули половицы... Звук шел из спальни, той, что занимал Дилан еще так недавно. Каждый день Рошель ставила там свежие цветы в его память, и вот, кто-то прокрался в это святое для вампирессы место.
Аккуратно ступая, и придерживая полы накрахмаленного платьица, вампиресса-оборотень кралась в священную обитель, в тяжелой вазой в руках. Разумеется, ваза была лишь прикрытием, уничтожить человека или вампира хрупкая с виду девушка могла и голыми руками, но мало ли кто там? Увидит напуганную крестьянку и все...
Однако, вид растерянной вампирессы, совсем еще юной, с поцарапанными коленями и растрепанными волосами цвета воронова крыла, заставил Рошель остановиться на пороге и опустить руки с «грозным оружием» долу. Сердце ее замерло на долю секунды, и забилось чаще, разгоняя кровь по венам в удвоенном темпе. То, что перед ней стояла одна из ненавистных родственниц, сомнений не было. Кровь, родственная кровь, зверь внутри, даже взгляд — все выдавало в забредшей девушке Брауна. Рошель непроизвольно передернула плечами, словно на платье ей попало что-то противное. Еще бы, кого подослали, сволочи — ребенка! «Ах, выдери тебя Моргот, Месфисто, есть ли предел твоей низости?!» Глаза стали совсем серыми, с нотками холодной стали. Они горели яростью...
— Кто ты? — Грозно спросила Риган, застыв на пороге, и тем самым подстрелив разом двух зайцев: не приблизилась к этой особе ни на миллиметр, и заблокировала выход ей. Ну, разве что в окно сиганет, да только, перед смертью, Дилан набросал себе под окно булыжников, из которых собирался что-то смастерить, вроде бы поправить кладку в сарае... — И что тебе нужно в моем доме??? Отвечай же!

+4

4

Пожалуй, наиболее огорчающающей деталью в сей неизвестной хижине для музыкантки был постоянный скрип половиц. Нет, ну действительно — эти разнесчастные половицы неустанно горько и как-то слезливо поскрипывали, стоило их только коснуться стопою, пусть даже и осторожно. Вероятно, это они назло так, чтоб хозяев дома предупреждать о незваных гостях. Что ж, это немножко прискорбно... Не проберешься без приглашения. Стараясь передвигаться как можно бесшумнее, насколько то позволял извечный скрип, Браун исследовала, как клирик, охотящийся за свирепыми гулями, таинственное помещение. Две спальни, кухня, гостиная, чердак. За короткий отрезок времени Аоэль успела оглядеть почти все настолько детально, как только могла. Спальни были довольно заурядными: одна, похоже, мужская, в довольно темных тонах — оттенках синего и фиолетово-лилового, а вторая — более светлая, в кремовых, морковных и шафранных тонах. В обеих комнатах благоухало цветами, вот только, на удивление юной княжне, в темной спальне чуточку больше преобладал аромат свежести флоры, нежели в другой. По скрипучей лестнице из темно-красного дерева барышня довольно ловко и быстро взобралась на чердак, объятый сумраком. Не обнаружив там ничего интересного, мазель Браун спустилась вниз и... Божественный амбре донесся слабым духом до носа зверька и девушка, словно мышь, что вел запах сыра в мышеловке, последовала на аромат. Оказавшись в довольно просторной и аккуратной кухне музыкантка поняла, что наверняка здесь живет дама — не мог бы ведь так мужчина вести хозяйство.... На несколько громоздком столе устроился кувшин с молоком, рядом — пара стаканов, буханка свежеиспеченного хлеба, мед, а в котелке над огнем закипала вода. Уже готовая было схватить обычную еду и наесться-таки, плюнув на манеры, не обращая внимания на то, что весь рот набит пищею до отказа, что крошки летят изо рта, и что молоко стекает белесыми капельками по подбородку, пачкая ворот опрятного платьишка — просто почувствовать себя живой, не сковываемой абсолютно никакими законами и надоедливыми правилами. Да не тут-то было! «Любопытство тебя погубит, дорогая!» — твердил здравый разум, когда вампиресса с замершим сердцем перепуганного зайца кралась в сторону одной из спален. Звук, а если точнее, этот докучный скрип досок вел ее. Как будто кто-то, привязав к запястью девушки тонкую алую ниточку, вел ее, порой даже буквально через силу таща — удивительно, насколько крепкой могла быть узенькая нить связи. Как будто кукловод, приводя в движение застывшую куклу, творил чудеса жизни...
Опасность плеткой хлестнула маленькую княжну, заставляя все ее естество содрогнуться. И не зря ведь: всего спустя миг эмпата окатила волна всепоглощающей ненависти хозяйки дома. «Почему? Что случилось? Как можно в единую секунду так возненавидеть незнакомца?!» — не соображала Арноанте, воровато оглядывая дамочку: прямые длинные волосы белокурым водопадом спускались вдоль тела, очи цвета неба, сейчас же обратившиеся в сверкающие азуриты и ладная фигура, еще и подчеркнутая изящным темно-кубовым платьем в пол, хоть и немного крестьянским на вид. В нежных руках, не измученных тяжелой работой, устроилась грузная ваза, которую, скорее всего, собирались было уже запустить в незваного гостя, но в самый последний момент все же передумали. «Дитя...» — догадалась музыкантка и не смогла сдержать победной ухмылки — вряд ли бы даже самый кровожадный маньячуга вознамерился обидеть невинного и чистого ребенка. Притом еще и беззащитного. Ну, или не совсем беззащитного... Но кто ж мог бы догадаться, что колечко на левой длани, спертое еще когда-то в далеком детстве у мадам Лэйкмур, могло оказаться страшным оружием в руках ребенка, который не видел смерти, не знал, насколько больно отпускать мир живых? Можно ведь насадить глаз недруга на колечко, верно? Неплохая забава, правда ведь?... Хозяйка дома, растерянно уже державшая вазу — чисто так, для виду, вероятно, — оглядела юную леди, ворвавшуюся в ее дом. Однако деланное спокойствие и равнодушие ничуть не скрывало то, что творилось внутри, в самом жерле вулкана: на деле ведь сердце билось в бешеном темпе, неестественно скоро, разгоняя кровь по телу, снабжая клетки свежим притоком кислорода, готовя вампирессу к борьбе. Непроизвольно подернув плечами, дамочка будто сбросила с них что-то тяжкое, что мешало полноценно шевелиться, совершать свободные, ничем не стесняемые движения. Не прошло и минуты, как очи женщины стали совсем серыми, с нотками холодной стали, не смотря на то, что горели яростным раздражением, гневною злостью.
— Браун. Вы Браун, мазель! — непроизвольно заявила музыкантка и лишь потом успела прикусить язык. — Ой... Прошу прощения... Я — Лаэкеррельмилиауна Арноантеджурилиэль Браун, дочь сэра Лаэрта Брауна и племянница сэра Максимилиана Брауна. По крайней мере, так сказала мадам Лэйкмур, — потупив взор, она добавила, — это мой опекун. Я... Я потерялась и.. — запнувшись, Аоэль опустила глаза, уставившись в пол, и принялась усердно шаркать босою ногой по полу, будто норовя загнать туда занозу, — и я подумала, что могу здесь побыть. Какое-то время... — вампиресса подняла взгляд на хозяйку дома, весь преисполненный надежды. — Прошу Вас, мазель, не серчайте! И... — скромно улыбнувшись, маленькая княжна кивнула на вазу, — вы не могли бы ее опустить? Вы ведь не собираетесь ею в меня запустить, правда? — и комнату наполнил чистый заливистый детский смех, нещадно разрывающий на миг воцарившуюся тишину.

+4

5

— Браун. Вы Браун, мазель! — Слова прозвучали для вампирессы словно гром, нет, словно перезвон похоронного колокола. Наверняка во круг дома уже собрались вооруженные ликаны — псы Мефисто. Мозг судорожно обрабатывал идеи одну за другой: обернуться прямо сейчас? Или бежать через лес? Или... Нет, сдаваться нельзя, не для этого она прошла столько испытаний, о нет. Ситуация казалась девушке совершенно безвыходной, однако страха не было. Это чувство уже давно не навещало Риган, напротив, в груди разгорался костер гнева, грозящий перейти во всеразрущающий пожар, сметающий все, что попадется ему на пути. Пламя клекотало там, внутри, отчего девушке становилось нестерпимо горячо, словно чентром всего было ее маленькое строптивое сердце...
Браун перехватила бесполезную вазу, сжав покрепче в руках, и отступила еще на шаг от темноволосой девушки.
— Нет, вы ошиблись. Меня зовут Мари Руар, Арно... Как Вас там. — Имя сорвалось с губ так привычно, счловно она была названа так от рождения. Наверное, где-то в глубине души жила эта кроткая Мари Руар, изредко напоминающая о себе... — И я знать не знаю никаких Браунов. — Голос ее звучал уверенно, но сердце остудил лед воспоминаний. Лаэрт и Керрилиана — одни из тех немногих, кто оставался на стороне юной княжны, когда разум Мефисто совсем съезжал налево. Особенно Риган любила жену дяди, у них было общее, безмерноя любовь, Керри к Лэрту, а Рошель к ее несравненному Райану. Разделяя эту любовь они часто сходились во мнениях. Девушки любили сидеть за чаем в одной из гостиных крепости, самой маленькой из всех, и разговаривать. Это были времена красивых муслиновых платьев, длинных светских разговоров... Увы, это была золотая клетка. Лишь чета Лэрта и Керри, да Мартин скрашивали одиночество Рошель. Поток воспоминаний прервала мысль: «Какого рожна дочь Лэрта оказалась среди Аскаров?» О, леди Лэйкмур Браун знала прекрасно, эта дама кого угодно прижмет к ногтю... Эмоции отразились на лице вампирессы, в широко распахнутых глазах читалось непонимание... Чтобы исправить ситуацию, Рошель сказала:
— Я не сержусь, юная леди, просто я не люблю, когда в мой дом вламываются без сепроса. — Сузив глаза она кивком указала покинуть комнату и посторонилась сама. — Особенно, в спальню моего покойного отца. Если Вы голодны, могу предложить Вам обед, я как раз собиралась трапезничать. Но еда у нас простая, крестьянская. — Последней фразой Рошель хотела подчеркнуть, что она обыкновенная крестьянка, ничего не знает, никого не трогает, ни о каких Браунах ни сном ни духом. И ее ложь могла вполне сойти за правду. Ее внешность... Светлые, почти пепельные волосы, небесного цвета глаза, бледная кожа... Глядя на Райана, Маркуса или Мефисто можно было начать сомневаться в принадлежности вампирессы к клану волколаков. Частенько она и сама сомневалась дочь ли она Мефисто... От таких мыслей сердце начинало колотиться быстрее — ну не желала она быть частью этого чудовища.
— Да, и будте аккуратнее. — Напоследок обронила она. — Здесь опасно ступать босиком, очень просто нахвататься заноз. Сами видите, деревянный пол, чай Вам не ковры!

Отредактировано Рошель Браун (26.10.2011 17:29)

+2

6

Волнение накатило тревожной и излишне поспешной волною, вынуждая нервы разноситься беспокойной рябью по тени спокойствия. «Слишком быстро, это невозможно! Так нельзя...» — зажмурившись, лицо музыкантки исказилось будто бы от мучительной боли, сковавшей все хрупкое тело, не позволяющей шевельнуться. Вихрь воспоминаний сызнова взял скипетр в свои властные лдани и унес в далекие дали прошлого...
— Закрой глаза, дочь благородного отца твоего, сэра Лаэрта Брауна и заботливой матери твоей, мазель Керрилианы Браун; дитя, благословленное Богиней нашею, Святою Розой, — донесся до девочки умиротворяющий голос Ильфегуна — священника, наделенного даром эмпатии и, к счастью мадам Лэйкмур, согласившегося обучать маленькую непоседу сложной науке управления миром эмоций. Да не тут то и было! Как скучно жмуриться, когда, возможно, на улице щебечут веселые пичуги, прохладный ветерок целует лепестки цветов, а конюх уже готовит жеребцов к верховой прогулке, совершаемой Матушкой почти ежедневно. Разве можно так просто растрачивать жизнь на пустяки?! Нельзя! Так нет же, она, это несчастное, отринутое Розой и Морготом существо, находится здесь, в келье церкви Святой Розы, преисполненной благовониями, что источает кадило и вдыхает изобилие накуренных фимиамов. Фимиамов, раздражающих нос настолько, что даже чихнуть хочется. И вот, уже в который раз, музыкантка, смыкая губы, зажмуриваясь на миг, задерживает дыхание, преодолевая очередной чих. Священник, с некоторым подозрением глядя на ребенка, удрученно вздыхает уже в который раз, пытаясь не обращать внимания на «аллергию» маленькой барышни.
— Святой Отец, я не виновата! — оправдывается девочка, пожимая плечами и одаривая мужчину искреннейшим взором черных, точно угольки, глазенок. — Эти запахи просто невозможно выдержать и... — однако Ильфегун перебивает ее безмолвным жестом и вновь требует закрыть глаза и сосредоточиться на эмоциях, чувствах, ощущениях... Наконец-таки строптивица прислушивается к служителю Богини и, закрыв глаза, концентрирует внимание на требуемом. Минуты, тянущиеся, точно сладостный мед, стекающий вязкой струею с громоздкой деревянной ложки, кажутся нескончаемыми. И лишь спустя четверть часа проявляется какая-то яркая вспышка. Не сообразив, что же такое произошло, Аоэль пугливо распахивает глаза и оказывается под напором корящего взора наставника и тут же незамедлительно зажмуривается. Уже сейчас чувствуется разница — не проходит и семи минут, как перед глазами, в абсолютной тьме проносится отчетливый блик света. Еще и еще! Да они еще и цветные! О, Роза! Боясь прервать сие божественное зрелище, Лаэкеррельмилиауна жмурится сильнее, в то время как просьба Отца рассказать, что же она видит, прерывает ее. — Я вижу цвета. Много разных цветов. Они мелькают пред глазами, точно вспышки светил и все они абсолютно не похожи друг на друга... Они.... Это как люди, они как живые. Это эмоции! — догадывается девочка, и, нервно облизывая высохшие губы, торопливо продолжает с еще большим воодушевлением. — Эмоции... Я могу их поглощать сама, я могу их читать, как книгу, взятую с полки в библиотеке — некоторые из них весьма высокие, похожие друг на друга, почти одни и те же, а другие — совсем низко лежат. Рукою подать, потянешься — и достанешь, ухватишь, как звездочку за хвост! — в голосе появляются нотки восторга, глаза под веками вампирессы быстро-быстро «бегают» из одной стороны в другую, вверх и вниз, и снова туда и обратно. — Я могу их усиливать и делать меньше, передавать окружающим. Вот так! — девочка мысленно хватает ярко-алую эмоцию, и, притянув к себе максимально близко, обращает ее на своего наставника. Открыв глаза, Браун удивляется тому, что же она сделала.... В воздухе царит атмосфера любви и понимания, ласки и дружелюбия — всего самого светлого, что только бывает на свете...
— Ты способная ученица, дитя мое, — улыбается священник. — Только запомни одно, милая: ты никогда не должна причинять окружающим боль или страдания. Используй свой дар лишь во благо, лишь для того, чтоб принести всем счастье, радость и божественное умиротворение, которого нам всем так не хватает, — бледная, костлявая, покрытая многочисленными морщинками ладонь мужчины касается хрупкого плечика девочки. — Ты можешь идти, мой маленький ангел. Передай мадам Лэйкмур, что ты более не нуждаешься в занятиях: свободная птица сумеет достичь неба сама, ежели умеет летать. Ты уже умеешь летать, милая. Уже умеешь... — не сдерживаясь, музыкантка, сорвавшись с места и напоследок поблагодарив священника, вырывается на улицу. Ветер треплет волосы, робкие солнечные лучи чуть припекают кожу, а земля под ногами двигается, мчится, рвется вперед сама собою — ловкие детские ножки несут свою юную хозяйку к дому Матушки...
Все исчезает так же, как и появилось буквально мгновение назад.... Вот черноволосая вампиресса стоит посреди комнаты, а неподалеку от нее — светлоликая хозяйка дома с тяжкой вазою в руках, хоть уже и чуть опущенною, но все ж крепко удерживаемою в руках. «Используй дар лишь во благо,» — еще звучат в голове слова Святого Отца ненавязчивой мантрой, и Дэль почти непроизвольно, как будто вытянув из недр своей чистой души любовь, обращает ее на даму с вазой, наполняя все помещение счастьем, даруя благодать, окутывающую слабым нежным светом... Светом дружелюбия и расположения. Та же отступает на шаг, пятясь, чисто боясь той невинной любви, даруемой вечным ребенком. Даруемой безвозмездно, не требуя ничего взамен: как любят отец и мать свое дитя, как любит младшая сестра брата, как любят не за что-то, а за то, что ты просто есть, что ты существуешь на сем белом свете. Неспособность так называемой Мари Руар выговорить имя музыкантки приводит последнюю в некое ликующе-восторженное состояние, и та, не сдержав добродушной улыбки, произносит:
— Можете называть меня просто Аоэль. Надеюсь, это имя Вы сумеете произнести... Мари Руар? — повторяет барышня, словно бы пробуя имя на вкус: катает на языке, поглощая разнобокие аспекты новоявленного лакомства, прослушивает в памяти заново и заново, как без конца повторяющуюся мелодию или детскую песенку с нескончаемым простеньким припевом. — Мазель, Вы говорите так, словно пытаетесь сами себя убедить, как будто никогда не знавали сего клана ликанов. Хотя, будь я на Вашем месте, возможно, тоже не хотела б знавать их... Возможно, — и девушка залилась искренним смехом, чисто только что произнесла некую острую шутку, и далее непременно должен последовать дикий хохот ее выслушавших. По правде говоря, Аоэль любила, когда вокруг нее царило веселье, радость, смех, шутки... Это безмерно радовало. Ведь расположение духа эмпата фактически напрямую зависит от настроения окружающих, поэтому для Браун было лучше, когда все были довольны, нежели когда «публика» была в скверном духе. Секунда — и почувствовалось нечто, похожее на легкое презрение. «Матушка!» — для воспитанницы распознать отношение других людей к своему опекуну не составляло абсолютно никакого труда, если учесть, со скольки же все-таки лет мадам растила проказницу. Далее произошло как раз то, на что мазель Браун меньше всего рассчитывала: очи неестественно широко распахнулись, ноздри дрогнули, точно пытаясь учуять запах врага, а клыки... Клыки, всего за секунду до этого спокойно несколько упиравшиеся в нижнюю губу теперь уже по непонятным, неведомым княжне причинам увеличились в своих размерах и уперлись в уста, заставляя их приоткрываться, да еще и при этом нещадно давя на них. На нижней губе весенней почкою набухла алая, цвета вина, ну, или спелой вишни капелька крови и непоседливым дитём, не желающим подчиняться заведенным правилам, скатилась к подбородку, застыв в выемке между самим подбородком и нижней губой. Осознание произошедшего пришло нескоро, так что Арноанте лишь спустя пару минут сумела захлопнуть рот, заставляя выступившие клыки вонзиться в губы. Рот наполняли капельки крови, самопроизвольно сбегающие в глотку и обволакивающие своим дивным вкусом все внутренности княжны, уже порядком измученные проклятущей голодовкой. Освоившись-таки, музыкантка, скромно улыбнувшись, проскользнула к Мари, как раз посторонившейся, чтобы гостья наконец вышла из комнаты. Замерев почти вплотную возле хозяйки дома, улыбка барышни обратилась в несколько хищный оскал ликана:
— Не дразните зверя, мазель. Зверь зверю брат, — склонившись над самым ухом дамочки, еле слышно произнесла юная вампиресса, сократив расстояние фактически до неприлично интимного. На удивление горячее, с пряным амбре дыхание Арно обжигало бледную кожу крестьянки, норовя вызвать пунцовый румянец. Решив боле не испытывать судьбинушку свою, ликан скоро отстранилась, выскользнув из спальни, предварительно прислушавшись к замечанию мазель Руар по поводу деревянных полов (и заноз, и ковров тоже) и уже предельно осторожно и аккуратно ступая, точно хозяйка, направилась к кухне. — Я безумно голодна, Мари. Я бы съела целые горы, если не больше! — насмешливо произнесла музыкантка, и тут же добавила, — Я, разумеется, шучу, мазель. Вряд ли здесь найдутся целые горы, но я настолько голодна, что могу проглотить почти что угодно, даже не задумавшись, что это будет. Червь, жук, крыса, травы или коренья... — усмехнулась она, даже не задумываясь о последствиях, которые могли бы произойти. — Будем трапезничать, Мари, будем трапезничать! — торжественно произнесла Аоэль Браун, склоняясь перед крестьянкой в глубоком реверансе, словно бы та была королевою Хастиаса.

+3

7

Воздух искрится, наполняя комнату нежным, волшебным свечением. На душе становиться теплее и теплее, с каждой минутой все ближе подкрадывается умиротворение и покой, и сердце, так долго не знавшее ласки раскрывается на встречу темноволосой вампирессе проклятого рода, подобно розе, чьи лепестки ласкает солнце, а земля дарует блага, на какие только способна. Взгляд сапфировых глаз смягчается, меняя цвет на глубокий фиалковый, с головой выдавая хозяйку, на нежных, чуть розовый губах играет легкая улыбка. Эмпатия — великая вещь. Часто, Рошель, устав перемещать предметы под строгим взором педагога, изо всех сил старалась вызвать в нем хоть каплю великодушия по отношению к совсем еще юной тогда княжне. Увы, все усилия оборачивались полнейшим крахом вампирессы. Телекинез, что столь упорно развивался у наследницы Мефисто достиг необычайных высот, а вот эмпатия совершенно не давалась ликанше. Заменой стала экстрасенсорика — талант, с помощью которого можно определить состояние организма и при помощи силы мысли на него воздействовать, но усилий к развитию этого дара Риган не прилагала совсем. И потому, не отвергая порыв дочери Лаэрта, она поддалась ему всею душой, что с каждой секундой все больше и больше полнилась светом, чувством.
«Лаэкеррельмилиауна Арноантеджурилиэль Браун»- Мысленно повторила Рошель, запоминая. Она и так уже провалилась перед этой девченкой с лукавым, и в то же время совершенно беззаботным детским взглядом.
— Аоэль, отлично. — Вампиресса умолкла, обдумывая следующие слова, что готовы были сорваться с ее губ, но что-то внутри заставляло молчать до определенного момента, словно не пришло еще время... И правда, время еще не пришло. Голодное дитя, готовое испить хоть собственной крови — вот чем страшны Эль Братто, вот почему они так тщательно прикидываются перед аристократической верхушкой, храня свою кровь, свою семью, единство клана. И родственные чувства здесь совершенно ни причем.
Тонкая бровь изогнулась изящной дугой, плечи сами собой распрямились, выдавая совершенно не крестьянскую осанку, улыбка стала куда более коварной, совсем привычной для Риган. Во всем ее облике словно читалось «Да что ты говоришь, деточка?!» Но Аоэль приняла игру, упрятав внутреннего демона, и ставка белокурой княжны сыграла. Ни капли фальши, никакого блефа — игра честна, выиграет тот, кто сможет дольше делать вид что верит. Главный приз в этой партии вера.
— Зверь зверю брат, это верно, юная леди, — сверкнула глазами Риган, склонив голову так, чтобы и без того крошечное расстояние между девушками исчезло совсем. — Да только не каждый зверь помнит о родстве. И, коли Вы считаете, что я пытаюсь убедить саму себя в том, что говорю, не кажется ли Вам, милое создание, со столь сложным именем, что это Вы играете с огнем? Все носят маски. Порой лучше не знать, что скрывается за той, или иной показушной личиной. — Как только последнее слово слетело с губ женщины, она вытянула руку с вазой в сторону, и разжала пальцы. Казалось, звон бьющегося стекла неизбежен, осколки словно водопад напролнят комнату, но нет — едва не коснувшись пола, совершенно целая ваза по велемию руки Браун взмыла в воздух и аккуратно опустилась на тумбочку возле неширокой кровати Дилана.
— Есть жуков или червей, о святая Роза... — Протянула она, входя следом за Аоэль в кухню. — «Чему ее учат эти Аскары, куда смотрит Лаэрт???» — Ни к чему так истязать себя, боюсь последствия и правда будут не самыми приятными, после подобного обеда. Я думаю, каша с капелькой меда Вам больше придется по вкусу. — Проворно, словно действительно будучи крестьянской дочкой, Рошель двигалась по кухне, по привычке активно помогая себе телекинезом. Спустя считанные секунды стол украшали тарелки от которых в воздух поднимался пар и стаканы, наполненные свежим молоком до краев. Развлечения ради вручив темноволосой здоровенную деревянную ложку, хозяйка уселась на стул напротив Аоэль, и задумчиво помешивая кашу в своей тарелке вздохнула. Эмпат, как сложно утаить ложь от эмпата. Разумеется партия давно проиграна, и время ее пришло. РОшель мало задумывалась о том что будет дальше, сейчас она начала свой рассказ:
— Кому-то суждено родиться в богатой семье, кому-то в бедной... Родителей не выбирают, это привилегия госпожи судьбы. Но богатство, вещь относительная. Я уверена, ты понимаешь о чем я. — Голос, ее голос, поставленный мастерами королевского двора Хастиаса звучал едва слышно, словно шум ручья подле дома. Сделав паузу, Риган встретилась взглядом с глазами Арноантеджурилиэль. Затем, в поиске воодушевления на дальнейший рассказ, она обратила взор к очагу, где весело горел огонь. Языки пламени исполняли свой затейливый танец, переплетаясь друг с другом, и рождая новые, совершенно неожиданные сполохи. — Есть деньги, золото, богатые наряды, а есть свобода. Свобода от клеток, от обязанностей... Я отдала бы все что имела: свое состояние, свои годы, даже свою любовь, чтобы не иметь никакого отношения к роду ликанов. Нет, не спеши удивляться, я знаю, чувства для эмпата ценнее всего на свете, но я согласна отказаться от любви, чтобы она не терзала мое сердце, не вскрывалась кровоточащей раной при каждом незначительном воспоминании. Взгляде... Жесте... Запахе... Лучше бы не знать ее совсем. Я живу здесь уже пол года, Арно. Раньше нас было двое: я и Дилан. Это его я звала отцом. Всего лишь человек, но он был так близок мне, из раза в раз спасал мою жизнь, клочки моей кровью отвоеванной свободы. Я получила ее. Но какой ценой? Это сомнительное, повешенное состояние, без уверенности в завтрашнем дне, без друзей... Море крови, моей и чужой пролилось, чтобы я могла зваться Мари Руар. А потому я не принадлежу к роду Эль Братто, жизнь расставила все на свои места... Увы, игра была слишком сложной, к итоговому пункту можно было пройти более простым путем, а не так, что порой от отчаяния хочется лезть в петлю и выть волком. Так что, я как никто знаю что значит раздразнить зверя и какие мы друг другу братья. — Щелкнуло, распадаясь, полено в очаге, и Риган вздрогнула. Плечи ее устало опустились. Всему виной были воспоминания... Обычно, в такие минуты она вспоминала легенду о мудреце и крестьянке, что спорили о том, справедливо ли поступила проматерь, позволив детям ее вспоминать прошедшее. Сейчас белокурая женщина была полностью на стороне глупой крестьянки.

Отредактировано Рошель Браун (30.10.2011 22:56)

+3

8

«Получается, получается!» — ликовала музыкантка, ощущая, как воля Мари Руар, ломаясь, разваливаясь, точно песочный замок под властью накатывающих с моря волн, склоняла главу пред маленькой княжной-эмпатом. Удивительно, как только мог столь младой ребенок иметь такую мощь? Мощь, способную сокрушить даже, чай, немало прочную и стойкую, оснащенную едва ли не всеми бронями да щитами волю мазель Руар. Что ж, очередное доказательство, что нет абсолютно ничего вечного... Облегченно выдохнув, Аоэль воззрела на уже ставшие глубокого фиалкового оттенка глаза собеседницы и расплылась в удовлетворенной улыбке. «Я была права!» — она еле удержалась, чтоб не произнести это вслух. Ложь всегда оказывается в проигрыше, что бы не случилось и как бы поначалу не разворачивались события. Лживость и лицемерие — самое чудовищное, что только может быть среди наисквернейших черт характера любого из нас. Даже высокомерие и равнодушие не так страшны: высокомерие — желание человека показаться лучше, нежели он есть на самом деле, желание привлечь к себе внимание; равнодушие же, если и обижает — оно не лживо. Вам сразу, без утайки, в лицо выказывают, а то и заявляют публично свое отношение. Не принижаясь и не лебезя, не ползая на коленках подле Ваших грациозных ножек верным песиком; не всаживают позже Вам в хребет нож, когда Вы решитесь повернуться спиной и не обращаются в бесчестную шавку, завидевшую где-то вдалеке более отважного кота. Браун усмехнулась своим размышлениям. Поговаривали, что в прошлом предателей казнили. Или что с ними там делали? Ох, ну да ладно, не в тему. Итак, ложь... Зачем мы лжем? Утаить что-то? Зачем, какова тому причина? Желание показаться лучше, выгода, личные мотивы? Не проще ли говорить все так, как есть на самом деле? Хотя, по сути, истина порой, — а то и чаще всего, — может весьма задеть собеседника... Но разве жизнь всегда должна быть медом?! Где та самая ложка дегтя?! Все свое существование мы убиваем на налаживание контактов, на то, чтобы помириться, влезть в конфликт и сделать несметное множество полезных или же не имеющих отнюдь никакого весомого значения для нас выводов. Жить, бороться, дышать, прожигать счастливые моменты, убивать и жрать, жрать и убивать — для этого мы живем? Чтобы, развалившись на своем смертном ложе, в каком уголке узкой улочки фабричного района, или же, как статный господин фон барон, устроившись в своей теплой, уютной постели будем размышлять, как же бесполезно прожгли мы свою жизнь? Глупость, не считаете? Встряхнув головой и чуть боле растрепав и без того находившиеся в творческом хаосе (или же хаосном творчестве) локоны, княжна отогнала от себя бесполезные философские размышления и попыталась сообразить, что же все-таки буквально минуту назад произнесла ее многоуважаемая собеседница. Хвала Розе, этого, похоже, и не требовалось от нее, ибо Мари, как назвалась хозяйка домика, равнодушно расправив плечи и выпрямившись в какую-то неестественно прямую для крестьянки осанку, одарила гостью коварной ухмылкой зверя. Беспокойно оглядевшись, музыкантка всерьез задумалась над тем, а не позволить ли себе чуточку свободы. Какой же свободы, спросите Вы? Ну-у, наверняка же «крестьяночка» была без корсета, так почему ж в такую жарищу Арноанте париться и губить свою холеную кожу в этом треклятущей шнуровке, обтягивающей и без того тоненькую, почти осиную детскую талию?! Не вздохнуть даже, не то, что нормально поесть! Усмехнувшись, Лаэкеррельмилиауна еле слышно поинтересовалась:
— Мари, а крестьянские девушки носят корсеты? — и еле заметно кивнула на неестественно прямой стан и стройную фигурку собеседницы. — Или же Вам все же позволены наряды... — ехидно ухмыльнувшись, барышня вспомнила, как дамочки на выдани на балах флиртовали с джентльменами, — повольнее? — и залилась в приступе безудержного хохота. Завидев, как бровь Руар изогнулась подозрительной дугой, как спина изящной черной кошки, Браун уже не могла более терпеть. Вечное дитя, скорчившись пополам, наклонилось к полу, не в силах сдерживать безумный приступ гогота, обуявший, вероятно, как тело, так еще и разум. И можно было ли по такому поведению судить о здравомыслии сей юной леди, не говоря уже о манерах, воспитании, знании этикета... — Простите, мазель, просто так редко выпадает возможности вести себя так, как взбредет в голову... Вот и пользуюсь случаем, — оправдалась музыкантка, однако все же продолжила весьма ядовитым голосочком, предварительно подняв его на пару тонов, сотворив нечто похожее на глас певца из оперы, — но все ж, если Вас не затруднит, а Вас то абсолютно не затруднит, — ухмыльнулась проказница, — ответить на вопрос. Про корсет... — добавила она, еле сдерживая кваканье от смеха.
Склоненная голова Мари и вовсе сократила расстояние между девушками, так что Аоэль могла сделать фактически что угодно... Любая проказа с эмоциями прошла бы сейчас в усиленном разряде, ведь ни для кого не секрет, что чем ближе расстояние между эмпатом и его «жертвой» — тем сильнее воздействие первого на несчастного, попавшее под влияние. А в данной ситуации, когда в роли мучителя был ребенок, к тому же еще и весьма изобретательный, с живой, красочной, яркой фантазией, вычурным, затейливым и, вероятнее всего, очень даже капризным воображением, музыкантка могла сотворить фактически что угодно. Но не стала. «Отыграемся еще», — рассудила Аоэль, решив, что еще не поздно будет выкинуть какую-нибудь очередную проказу, а потом, дико и слезно извиняясь и моля о прощении (и пощаде тоже в нашем случае), добиться желаемой амнистии. Не сложно, верно же? Тем более для невинного ребенка, уверенного, что все и вся его любят да обожают. Да все так и есть, как то не прискорбно: окружающие просто не могли сопротивляться этому очаровательному коварству. Или коварному очарованию. Игра слов, представляете?! Ну да что ж, не будемте отходить от основной темы...
— Игры с огнем в некотором смысле увлекательны и любопытны — ведь никогда не известно, как поведет себя алый цветок. Вы со мной не согласитесь? — устремив на собеседницу довольно тяжелый, давящий взор, Аоэль уставилась в переносицу женщины, как будто пытаясь заставить мазель Мари опуститься пред малышкой на колени, дабы те стали как бы равны в своих правах. — И чем Вас не устраивает мое имя, мазель Мари Руар?! — и она выделила каким-то особо принижающим, будто ее собеседница была полнейшим ничтожеством, имя и фамилию хозяйки дома. Ну, не могла музыкантка не обратить внимания на издевку, метко пущенную в ее адрес! Метко-метко попала ведь на крючочек строптивая барышня... Уловив замечание о масках и том, что лучше порою не знать правды, все естество вампирессы передернулось пушистеньким крохотным котенком, увидевшим огромного пса, прущего вихрем навстречу и разбрызгивающего свои омерзительные слюни налево и направо вязкими грузными каплями разнообразнейших форм и размеров. И цветов тоже, пожалуй. — В этом Вы неправы, посмею заметить. Маски носят лишь трусливые, как лани, и пугливые, точно косули люди. Люди. Вампирам бояться нечего, — княжна усмехнулась, — ведь в запасе у нас целых восемь веков на исправление прошлых ошибок, заглаживания и устранения конфликтов и неприятных ситуаций. Вампиры же, хоронящие свою истинную личину за лживой, лицемерной маской не достойны называться вампирами и тем более не достойны жить столько: все эти восемьсот лет, что намерила всем нам Богиня, — и Браун одарила Мари весьма высокомерным и не менее надменным взором, буквально опуская несчастную до уровня грязи. А сама гордо и бодренько поднималась на престол, в князи. Отвлекло ее от безмерной гордости самой собой лишь то, что хозяйка дома вот-вот собиралась отпустить эту злополучную вазу, чтоб та, лобызнув ту мерзкую скрипучую половицу, разлетелась на куски. «Я же босая! Как она может?!» — возмутилась Арно, с ужасом глядя, как Руар, разжав пальцы, отпускает вазу... Княжна только успевает спешно вдохнуть в легкие побольше воздуха, чтоб только как можно истошнее возопить, как ваза спокойненько опускается на тумбу возле неширокой кровати. Кислород вырывается изо рта музыкантки шумным потоком, позволяя прохладному воздуху обдать разгоряченные губы ребенка. «Разве это возможно?! Почему я так не умею?» — раздражается Арноантеджурилиэль Браун, неспешно топая на кухню. Уже спустя пару минут хозяйка дома накрывает стол: из тарелок с овсяной кашей — пар, а высокие стаканы до краев наполнены белоснежным молоком. Так и хочется подойти, задеть и вылить на кого-нибудь... но шалунья все ж сдерживается, спокойно проходя за стол и удрученно размышляя о той досадной детали, что никто не пододвинет стул поудобней. «Ну, жуки, черви... Что такого? Ведь некоторые и такое могут есть,» — улыбнулась девушка, но все же решила-таки разумно промолчать, дабы не навлекать на себя лишних неприятностей.
— Что это? — праведно возмутилась музыкантка, получив в руки неизвестный столовый прибор огромного размера, еле помещающийся в ладонь — как таким можно есть, держать даже неудобно! Один конец — более узкий, другой — просто невообразимого размера. «Наверняка так и нужно брать», — догадалась Браун, ухватив прибор за более большой конец и опустив более тонкий в овсянку. Не тут-то было! Этот неизвестный предмет из светлого дерева как бы намеренно вырывался, каждые три минуты выпадая из рук Аоэль. Смирившись, что она с ним ну никак не совладает, ликан, закатав рукава платья до самого локтя смело опустила палец в кашу... Пожалуй, очевидно, что же последовало за тем. Завопив звериным голосом, мазель вскочила из-за стола, предварительно больно ударившись коленями, и без того покрытыми синяками о стол, вывернула стакан молока, да так удачно, что половина белесой жидкости вылилась на платье Мари, и Браун принялась кузнечиком скакать по кухне, мотая рукой из стороны в сторону и пытаясь остудить обожженный палец. Разумеется, то, что произнесла Мари Руар после сего трагичного несчастья, музыканткой услышано не было...

+4

9

Рошель буквально распирало от смеха. Самодовольная девченка, в ее глазах танцевали бесы, ясно говорившие о том, что Аоэль чрезвычайно горда своей проделкой с настроением княжны. Юное создание и не думало, что препятствие построенное вампирессой, ею же и было сдвинуто, чтобы заледеневшего сердца коснулось хоть капля света... А радости то сколько, вон так сияет и горда собой. Эмпатия и экстросенсорика вещи разные, но в некотором роде и немного схожие — Браун четко улавливала настрой темноволосой бестии, но кроме него ощущала голоса ее теле, не души. И вот на эти самые голоса, Рошель вполне могла влиять, хоть и практически не прилагала усилий к владению сим талантом, все нитки кнопки и педали организма она знала. Конечно, использовать свой дар во вред было ниже ее достоинства, но что-то слишком вольно себя ведет эта девчушка. Если Риган когда нибудь вернеться в клан, она снимет Лаэрту голову.
— Мари, а крестьянские девушки носят корсеты? — во взгляде Браун мелькнуло удивление. Какое отношение к данной беседе имеют корсеты в быту крестьянства? Глаза распахнулись шире, и снова изменили цвет стремительно возвращаясь к синему, что уже само по себе предвещало мало хорошего. Когда же темноволосая чертовка буквально сложилась пополам, потешаясь над собвственной же шуткой, девушка не выдержала. От умиротворения внушенного дочерью дяди не осталось и следа, вместо него на свободу прорвался крошечный зверек по имени раздражение. Сощурившись, мазель Браун взглянула на Аоэль. Зрачки расширились, как если бы она резко ушла со света во мрак, а острые клычки нервозного вампира уперлись в нижнюю губу, грозя проколоть ее так же, как минуту назад это случилось с Лаэкеррельмилиауной. Стена защиты от любых воздействий вернулась на закнонное место. — Неужели вы не знаете? — ехидно осведомилась она, уперевшись пронзительным взглядом в лик вампирессы, что все же нашла в себе силы принять нормальное положение. — Правильно затянутый корсет может послужить отличной защитой. Особенно для Вас, любительница разгуливать по лесам. А на счет того, позволено ли нам что-то более вольное... — улыбнувшись краешком губ, Браун показала кончик клычка. — Что позволено нам, вряд ли будет позволено вам, госпожа аристократка. — Легкая дрожь пробежала по телу, от макушки до самых кончиков ее аккуратных, острозаточенных ноготков, распростроняя по телу огонь, пламя вызова.
— Игры с огнем не столь любопытны, сколь череваты, так что не могу с вами согласиться, как бы печально это не было. — Ей совсем не нравился взгляд, в которым бесконечным океаном разлилось призрение, резко захотелось вытолкнуть маленькую нахалку, но Рошель дала обещание по крайней мере накормить ее, а обещания надо сдерживать... — Прекрасное имя. — Прорцедила она в завершение, и уже хотела закрыть эту тему, как Аоэль выдала очередной эпик:
— Маски носят лишь трусливые, как лани, и пугливые, точно косули люди. Люди. Вампирам бояться нечего, — княжна усмехнулась, — ведь в запасе у нас целых восемь веков на исправление прошлых ошибок, заглаживания и устранения конфликтов и неприятных ситуаций. Вампиры же, хоронящие свою истинную личину за лживой, лицемерной маской не достойны называться вампирами и тем более не достойны жить столько: все эти восемьсот лет, что намерила всем нам Богиня. — Слова ввели Риган в настоящую паузу, даже намек на злость куда то исчез, лишь рестерянность овладела ею до глубины сознания. «Она прикидывается?! — искренне недоумевала вампиресса, остановив взгляд на высокомерном личике Аоэль. — Или действительно верит в то, что говорит? Была ли эмпатка хоть на одном светском собрании вроде бала? Сомневаюсь... Иначе песня о чести была бы иной. Люди — как много людей она встречала в своей жизни?»
— Спешу охладить ваш пыл, мазель, — сказала она, останавливая величественный взлет девушки на пъедестал эгоизма и самодовольства. — Люди — единственные существа, что действительно спешат жить, ибо Роза обделила их временем. Они знают, что вряд ли успеют исправить все сотворенные ими глупости, а потому остерегаются совершать их. Человеческая раса далека от дворцовых интриг, а потому, чаще всего, чиста сердцем. Их любовь не требует возмездия... — Перед глазами появился облик Дилана. Мужчина ласково улыбнулся, словно соглашаясь со словами названной дочери, и протянул к ней руку. Рошель едва сдержала себя, чтобы не дернуться ему навстречу, ведь такое поведение показалось бы Аоэль по меньшей мере странным. Секунда, одна лишь бесконечно длинная, драгоценная словно желанный подарок секунда, и образ Дилана растаял в воздухе. Не осталось ни следа от человека, что оберегал Рошель в самые сложные моменты ее жизни, но как бездарно окончилась его жизнь... До чего же коварна судьба. Воспоминания уже были готовы вернуть вампирессу на поляну, где мрак овладел землей, и даже шелест травы умолк, будто это место было старым могильником, но нечеловеческим усилием воли княжна отогнала их проч от себя. К чему бередить старые раны, когда жизнь уготовила столько новых?
Уже на кухне она сидела подобрав под себя ноги, и подоткнув многослойную юбку, чтобы дерево стула не упиралась так больно. Довольно долго она забавлялась, глядя как дочь ее милой Керри не справляется с обыкновенной ложкой, однако мнит из себя величайшую дочь рода, собравшую мудрость почивших поколений, однако, дело начало принимать опасный поворот. Разумеется, занятая ложкой Аоэль совершенно не слушала девушку, чем безмерно ее раздражала, но главное, как она пропустила мимо ушей откровение, так и не услышала несколько подсказок:
— Другой стороной. Аоэль, другой стороной! — ситуация стала критической, когда голодное дитя отложило ложку в сторону и сунуло пальчик в кашу, которую меньше чам пять минут назад Риган сняла с огня. — Святая Роза... — Протянула Браун закрывая глаза ладонью, чтобы не видеть полоумную пляску брюнетки по ее кухне, однако, очи тут же распахнулись, в недоумении воззрившись на белесое пятни, что быстро-быстро растекалось, оставляя темный след на ее юбке. На столе, на самом его краю покачивался опрокинутый девченкой стакан, ранее наполненный свежим молоком. Поднимаясь со стула, Риган плавно повела рукой в воздухе, возвращая опрокинутой посуде вертикальное положение, и в долю секунду миновав расстояние, отделяющее ее от кузины, схватила девушку за плечи, так, что на нежной коже наверняка остались следы от ее тонких музыкальных пальцев.
— На твоем месте, я бы прислушалась к твоему собственному совету — не стоит дразнить зверя. — горячее дыхание коснулось шеи юной вампирессы, лицо Рошель было так неестественно близко, его мягкость снова исказила гримаса холодного отчуждения, давно ей привычная. Стакан молока — ерунда, но не для нервов девушки, что уже годы, не дни и не месяцы живет скрываясь от людей, словно лесной затравленный зверь. Теперь темноволосая была не уверена, что не свернет Арно шею только потому, что она дочь Лаэрта и Керри. Брауны стали для нее прошлой страницей книги жизни, так стоит ли хранить в душе частицу нежности к единичным представителям ненавистного рода? Вряд ли это будет гуманно с ее стороны, но по меньшей мере мудро. Пальцы медленно разживались, оставляя после себя пульсирующую боль, не сильную, но жутко надоедливую. Когда рука отверженной вампирессы свободно опустилась вдоль тела, можно было заметить, что пальцы ее дрожат, выдавая тремор — Рошель боялась, переживала, что все, через что ей пришлось пройти случилось зря, и на пути к желанной свободе, повинуясь одному лишь жетсту этой совсем юной девушки воздвигнется каменная стена. Порой казалось, что она сходит с ума, так как смех сменяется слезами словно по велению чужой воли, настроение ее мечется от крайности к крайности, совершенно не ставя в расчет собственную хозяйку. Еще чуть-чуть, еще хотя бы один стакан молока на платье, нелепый крик за спиной или встреча с еще одним Брауном, и наследница Мефисто отправиться в лечебницу с желтыми стенами и милыми медсестрами...

+2

10

Удивление легкой тенью коснулось лика светловласой дивы, и очи ее окрасились в прежний льдисто-циановый колер. Чисто ядовитые каменья, наполненные до самых краев смертельной отравой, эти Морготовы зенки вперились в бледное лицо мазель Арноанте, похоже, даже не намереваясь прерывать этого «контакта». Согнувшись пополам от гогота, барышня выпрямилась как раз в тот момент, когда Мари, сощурившись хищной котярой, поглядывающей на вожделенную мышь, окатила музыкантку такой волной недовольства, что даже более оптимистичному и положительно настроенному существу, чем Дэль, стало бы не по себе. «За что?! За что она меня так ненавидит-то?» — недоумевая, размышляла Браун, с опаской поглядывая на злющую собеседницу, скорее всего, ждущую, да все никак не дождущуяся, когда же все-таки можно будет выдворить нахалку из своего дома. «Не-е-ет уж, я так просто Вам не сдамся, моя дорогая! Не на ту напали!» — расплывшись в довольной улыбке — точно кот, нализавшийся сметанки, — Лаэкеррельмилиауна и дальше продолжала точить свои острые коготки о нервишки мазель Руар. Вначале — эмоция цвета спаржи, рвотно-зеленого мутного тона, эмоция предательства. Миг — и на девушку накатила волна боли и страданий, горечь самого первого предательства. Поразительно, как мог столь юный эмпат передавать настолько сильные и мощные потоки эмоций. «Как же это возможно?» — спросите Вы. И правильно, что спросите. Это даст мне возможность поведать еще одну грустную и неимоверно печальную историю из жизни маленькой принцессы, живущей в своем мире...
...Горечь первого предательства... Какова же она на вкус? Может быть, как лавандовый чай, оным в какой-то страшной сказке дворецкий лишил жизни свою госпожу, подсыпав в напиток по просьбе неудачника-любовника мадамы отраву, смертельный яд, в мгновения лишающий жизни? А может она как черный шоколад? Шоколад, приправленный аконитом, также известным как «цветок борец»? Или же это обычный воздух, в коем распространились частицы серы или иного «чудодейственного» вещества? А каков цвет? И звук? Режущий уши ядовито-зеленый? Или наоборот... Света спаржи, успокаивающий, умиротворенный драматический баритон, поглощающий, как ленивый питон, свою жертву, затягивающий в объятия смертельной ласки? Все верно, но все же... все же, для маленькой Аоэль Браун предательство имело цвет слоновой кости. Ага, именно ее. Ибо зима ж была! Ну, или почти зима... Вечерело, и, чай, сумеречное время двадцать девятого ноября 1706 года должно было пройти как обычно — семейство Браунов бы собралось в величественной столовой, пило бы теплый чай иль кофе, кто-то — горячительные напитки, закусывали б свежими булочками, а может и поплотнее кушали. В общем, ничего особенного... в принципе. Да нет же, надо было тогда этой несчастной Руолле Фон Тилинд, недалекой бруггианке, няне маленькой Арно, выйти из кареты, да еще и не прикрыть дверцу повозки поплотнее! Знала же эта мерзкая женщина, какой непослушной бывает кроха-вампиресса. Ну, и исход понятен... Залившись безудержным хохотом, маленькая барышня, спрыгнув с сидений и выскользнув на улицу, навстречу морозному воздуху, пошла на поиски приключений. Точнее, родного поместья. Шаг за шагом, и вот уже спустя четверть часа морозец начал лобызать личико девчушки все беспощаднее, заставляя белокипенную кожу покрываться румянцем, если не сказать, что безобразными красными пятнами. Хотя уже спустя еще каких минут двадцать щеки вампирессы и правда покрылись безобразными алыми пятнами — сказывалась низкая температура. Распахнув рот, Лаэкеррельмилиауна впустила в хрупкое тельце поток ледяного воздуха и не смогла сдержать заливистого, лающего кашля. Горло саднило, по всему телу пробегались мурашки, а повсюду — сзади, сверху, снизу и даже по диагоналям, — метались в юродивой агонии тени, шелестели листья зловещим шепотом. Глазенки девочки перепуганно распахнулись, и с нежных, уже с почти посиневших уст, сорвался нечеловеческий крик. Крик испуганного ребенка. Пав на землю, разодрав все коленки в кровь, Аоэль заплакала. Бесцветные ручейки воды бежали по щекам, замерзая ледяными скульптурами, формируясь в причудливые узоры. И тут... Вампирессу окликнул ласковый женский голос. Подняв зареванные глаза со слипшимися (а кое-где и замерзшими) ресницами на женщину, Аоэль увидела даму в довольно-таки роскошном пальто. Она приняла ее в свою семью. Мадам Лэйкмур приняла ее к себе, не смотря на то, что Арно ей была фактически никем, чужим ребенком, чужой проблемой... И лишь спустя время... Лишь спустя время пришло осознание, что та женщина — Руолла Фон Тилинд, — вполне могла специально выйти из экипажа... Чтобы вечный ребенок потерялся. Чтобы лишить ее семьи, родных, клана... Лишить всего. Лишить жизни. Но, к сожалению, княжна Эль Братто, Лаэкеррельмилиауна Арноантеджурилиэль Браун, оказалась весьма живучим существом. Пожалуй, даже слишком...
Но вернемтесь-ка к реальности. Каков будет тон второй эмоции? Пусть фиолетово-баклажанный, смешанный в причудливый коктейль с цветом фуксии. Цвет раздражения. Секунда — и на Мари накатывает эта кровожадная волна гнева, ярости и неудержимой ярости. Разрывая на части, кроша кости и опустошая все естество — как жаль, что все это не на самом деле, как жаль. Было бы неплохо поглазеть, как раскрошенный скелетик Мари Руар будет рассыпан по деревянному полу, а в самых разнообразнейших местах будут валяться ошметки тела. На единый момент — один единственный, — Браун охватило неимоверное желание подлететь к хозяйке дома и впиться острым окончанием кольца в нежную кожу. Впиться в нее, разрезая, вскрывая мягкую плоть, наблюдать с холодным равнодушием убийцы, как течет кровь, как сочится алый нектар из вен и артерий, а потом — зубами. В самую глотку, чтоб не слышать злобных и ехидных фразочек. Грызть, грызть, словно гуль, перегрызть трахею, и, сунув руку в горло, щекотать плоть изнутри, причиняя невыносимые мучения. А как же сердце и легкие? Нет, все же легкие. Легкие — самая вкусная часть. Так и хочется разорвать на клочки, на атомы эти маленькие альвеолки. Убивать легко... Иногда. Резко выдохнув, девушка отмела прочь навязчивые кровожадные фантазии и расслабленно позволила терракотовому оттенку захватить разум и тело, воцариться в кухне, наполняя всю атмосферу теплом и каким-то особенным уютом — словно у камина сидишь да греешься хладным зимним вечерком с чашечкой горячего чая в руках. Грея оледенелые пальцы, застывшие как у статуи, сильно-сильно сжимая вожделенное питье, как будто именно в нем теплится жизнь. Нет. Не в нем. Ошибка. Несостыковка. Удар нанесен, потери получены. Ничего невозможно поделать, приходится умирать. Ну да не об этом!... Резко выдохнув, как бы выталкивая из легких ядовитый газ, Браун упирается взглядом кобальтово-сапфировых очей в свою нагленькую подругу. Зрачки той расширены, как у кошки, ступившей в сумерки с благолепного света; кошки, гуляющей самой по себе. Клыки — вампирские клыки, клыки зверя, — упираются в нижнюю губу мисс Руар, отодвигая ее вниз, будто спихивая со своей законной территории, и музыкантка не может сдержать приглушенного смешка.
— А с какого... — откашлявшись, Аоэль все же берет себя в руки. — Почему это аристократки должны знать такие вещи? Корсет — деталь интимного туалета, поддерживающая осанку такой, какой ей должно быть, — еще более ехидным и вредным тоном, чем мазель Мари, парировала музыкантка, одаривая собеседницу саркастичной усмешкой и всем своим видом показывая свое отношение к мисс Руар. Не особо дружелюбное, разумеется. Безусловно, что, продемонстрировав сверкающий белизною кончик клыка, «простушка» отнюдь не тонко намекала на то, что им, крестьянам, простым жителям, можно пить кровь когда только пожелается. Вот только одна заминочка... Распивая алый нектар тела, устраивая багровые пиры, недолго и спиться да превратиться в гуля. Ага! Будете Вы, дорогая мазель Руар, бегать по улочкам фабричного района в славном Дракенфурте и загрызать каждого второго встречного прохожего. А потом, спустя время, когда Вас найдут в ужаснейшем огулении, страшную, непричесанную, неухоженную, неимоверно уродливую — уж тогда-то и попляшете, моя очаровательная злодейка!
— Вы, наверное, очень часто обжигались... Я права, леди? — с ухмылкой поинтересовалась княжна. Вздохнув, она пропустила мимо ушей надоедливые наставления Мари Руар о том, насколько же люди лучше и лишь равнодушно вздохнула, когда тонкие музыкальные пальчики дамочки вцепились в ее нежную кожу. — Мечтаете меня убить, леди? Вперед. Давайте. Посмотрим, какая Вы смелая, когда попытки доходят до настоящих действий, — хмыкнув, музыкантка водрузила на несчастную мисс Руар тонну трагичнейшей апатии.

Флешбэк отыгран

+2


Вы здесь » Дракенфурт » Отыгранные флешбэки » Перекресток


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно