Дракенфурт

Объявление

«Дракенфурт» — это текстовая ролевая игра в жанре городского фэнтези. Вымышленный мир, где люди бок о бок соседствуют с вампирами, конная тяга — с паровыми механизмами, детективные интриги — с подковерными политическими играми, а парящие при луне нетопыри — с реющими под облаками дирижаблями. Стараниями игроков этот мир вот уже десять лет подряд неустанно совершенствуется, дополняясь новыми статьями и обретая новые черты. Слишком живой и правдоподобный, чтобы пренебречь логикой и здравым смыслом, он не обещает полного отсутствия сюжетных рамок и неограниченной свободы действий, но, озаренный преданной любовью к слову, согретый повсеместным духом сказки — светлой и ироничной, как юмор Терри Пратчетта, теплой и радостной, как наши детские сны, — он предлагает побег от суеты беспокойных будней и отдых для тоскующей по мечте души. Если вы жаждете приключений и романтики, вихря пагубной страсти и безрассудных авантюр, мы приглашаем вас в игру и желаем: в добрый путь! Кровавых вам опасностей и сладостных побед!
Вначале рекомендуем почитать вводную или обратиться за помощью к команде игроделов. Возникли вопросы о создании персонажа? Задайте их в гостиной.
Сегодня в игре: 17 июня 1828 года, Второй час людей, пятница;
ветер юго-восточный 2 м/c, переменная облачность; температура воздуха +11°С; растущая луна

Palantir

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дракенфурт » Дуэли » Дуэль № 2, 19–22.01.11 Амелия Аскар vs Котэ де Мурло


Дуэль № 2, 19–22.01.11 Амелия Аскар vs Котэ де Мурло

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

Дуэль № 2

Поскольку я сама принимаю участие в этой дуэли, задание выдаст Изабелла фон Рей. Ограничения по количеству строк: от 15 до 140 (три страницы Word 12-м кеглем шрифта Times New Roman).

Изабелла фон Рей написал(а):

От лиц женского пола человеческой расы отыграть, как вас ранит гуль, узородовав при этом лицо, и как вы дальше с эти живете.
Время действия: Дракенфурт 1826 года.
Место действия: любые злачные локации на ваше усмотрение.

Когда работы убудут выложены, четверо судей оценят их по 10-бальной системе. Итоговая сумма баллов определит победителя.

Время пошло...

0

2

— Между прочим, — проворчал доктор, обращаясь к молодой медсестре, — когда говорят, что красота не главное — врут. Не верьте, дорогая моя, охламонам, которые станут вас в этом убеждать. Душа, душа! Кому нужна эта душа, если без слез на девицу не взглянешь. Теперь это украшение на мордашке носить ей до самой смерти. И никакой уж фееглянец не поможет. Запишите в карточку: «Диагноз: vulnus morsum, рваная укушенная рана, нанесенная с большой силой неизвестного рода зубами, инфицированная обильной патогенной флорой, содержащейся в полости рта»...
— Да как же неизвестными зубами-то? — спохватилась медседстра, перестав скрипеть пером, — Клирик сказал, что гулевы зубы. Гулевы и есть. Помните, мистер Фрост, что говорил клирик, третьего дня принес ее, бедолагу, который?
— Пишите как вам сказано, мисс Валленфорд, — закатил глаза доктор, — а насчет пациентки... Добавьте в карту нижеследующее: лет ей на вид восемнадцать, строения худощавого, не рожавшая, застарелых рубцов на теле не обнаружено, зато свежих — в избытке. Похоже на следы жестокого избиения. Как будто мутузили беднягу палкой и ногами. Строение ротовой полости и ушных раковин типично для человека, хотя телосложением более напоминает дампирку. Далее. Предполагаемое время, прошедшее с момента ранения до начала операции — 14 часов. Рана охватывает всю верхнюю часть лица и частично — правую щеку. Начинается от макушки, пересекает лоб, надбровные кости, веко и висок, доходя до приушно-челюстного участка. Заживает хорошо, не гноится. Иммунитет молодого организма справляется с инфекцией. После принятия смеси жаропонижающих эликсиров температура у больной спала... Пульс... — Врач отстегнул от жилета позолоченный хронометр, присел на табуретку у кровати пациентки, мягко взял ее мозолистую крестьянскую кисть в свою руку. Легонько прижал большой палец к ее запястью и принялся беззвучным шевелением губ высчитывать удары, сверяя их с показаниями секундной стрелки. Девушка с перемотанными бинтами лбом и щекой, неподвижно лежавшая на больничной койке, почувствовав прикосновение его теплой ладони, зашевелилась и застонала.
— Просыпается, — заметила медсестра.
— Да, пульс ниже нормы, — подтвердил доктор, — но, кажется, приходит в себя.
Девушка разлепила глаза. Правый, заплывший — с огромным трудом. Сморщилась от боли, причиненной ярким светом, прыснувшим прямо под веки из-за чугунных решеток больничных окон, и снова застонала.
— Ты в больнице, дорогая, — ласково улыбнулась ей медсестра, — ты поправишься.
Пациентка вырвала свою руку у доктора, попыталась привстать на локтях и одновременно почесать лоб, обмотанный перевязкой.
— Не вставай, тебе пока нельзя, ты еще слишком слаба, — кашлянул доктор. — Если хочешь, мисс Валленфорд принесет тебе бульон. Поешь?
— Поем, — сказала она тихо, вполголоса, но вполне внятно, — только сначала принесите мне зеркало. Она осторожно ощупала рукой забинтованную рану.
— У нас нет зеркала, — слишком быстро выпалила медсестра. Врач покачал головой.
— Значит, все настолько плохо, — горько обронила девушка.
— Мы сделали все, что было в наших силах, — с профессиональным спокойствием сообщил доктор. — Рана хорошо заживает. Очень хорошо заживает, поверь мне. Мы избежали заражения и нагноения, это сейчас самое главное. Швы наложены просто ювелирно. Конечно, поначалу шрам будет отмечен покраснением, однако молодой организм, который справился с инфекцией, постепенно справится и со следами от иглы и нитей, уверяю... — он осекся, заметив, как она вся взъерошилась и подобралась, как в глазах ее сверкнула ярость.
— Тогда отвернитесь, вы оба, — попросила девушка, кажется, немного смутившись, — и дайте мне ночной горшок. Иначе молодой организм справится прямо на постель.

Когда медсестра, забравшая ночной горшок, вернулась с бульоном, девушка уже сидела на краю кровати и выясняла у врача обстоятельства своего попадания в больницу.
Между тем, доктор Фрост, рассказывая про операцию, наложение швов и клирика, который доставил девчонку в госпиталь, сам сгорал от любопытства и нетерпения узнать ее историю. Он многое повидал на своем веку, но этот случай, следовало признать, был из ряда вон. Доктор не представлял, как эту — на вид вполне заурядную — крестьянку угораздило оказаться ночью на заброшенном кладбище, попасть в лапы дикому гулю и выжить, отделавшись пусть очень серьезным, но всего лишь ранением. Однако пациентка совсем не спешила исповедоваться перед лечащим врачом.

С тех пор лечащий врач неоднократно пытался разговорить ее, на что девушка всякий раз снова ощеривалась и злобным взглядом пресекала любые попытки. Даже ее имени ему выяснить не удалось.

Но время в больнице тянется долго. Зима, которая в городе бурлит рождественскими праздниками, сверкает карнавалами, в храмовом лазарете безрадостна, беспросветна и до ужаса однообразна. День за днем кучка дышащих на ладан стариков, хроников-оборванцев и никуда не годных калек по утрам проходят процедуры и приемы лекарств, в обед хлебают голубиный бульон, а по вечерам, сидя у камина, плетут корзины из лозы. Ровно через шесть дней после операции, когда девушка уже смогла выходить на улицу, она волком взвыла от тягучей скуки. Оказавшись гораздо крепче и здоровее, чем врач мог предполагать, больная вызвалась помогать медсестре с уборкой снега, завалившего в этом году не только весь двор, но и больничное крыльцо.
— Ну и холодина, однако, — постукивая зубами, выдохнула она, вернувшись в теплую палату.
— Смотрю, ты пошла на поправку. — Доктор Фрост, который своему холодному неотапливаемому кабинету предпочитал уют камина в палате для тяжелых больных, сидел на табуретке у самой каминной решетке и маленькими глотками цедил бурбон из жестяной фляги. Рядом с ним на таких же больничных табуретках полукругом пристроилась горстка калек, трое из которых перебирали ивовые прутья, а третий — с культей вместо правой руки — тупо глядел на искрящие поленца и довольно-таки складно напевал рождественский гимн.
Именно при этих обстоятельствах у девчонки с доктором возник долгий и странный разговор. Она сама подсела к нему и начала.
— Ты ведь догадался, кто я, — раздражающе дерзко заявила она, не утруждая себя обращением к доктору на «вы» или хотя бы с приставкой «док». Просто «Фрост» и все, как будто уважаемый эскулап с научной степенью был ее однокашником. Конечно, доктор не выдал своих эмоций. Покажи он соплячке, что такое обращение его коробит, он почувствовал бы себя оскорбленным. Впрочем, она была права. В принципе, он вполне догадывался, кто она такая. Крестьянский помет, сбежавшая из дома от побоев отца и унижений матери, чтобы связаться с уличной бандой. Кривая дорожка завела ее на гемоглобиновую панель. Став фляжкой, девушкой по вызову, от которой клиентам нужен был не секс, а горячая молодая кровь, она однажды спуталась с вампиром, точнее — с гулем, опасно близко подошедшим к грани одичания. Чем это закончилось, доктору было хорошо известно. Однако он все еще не понимал, каким образом ей удалось выжить, встретившись лицом к лицу с кровожадной махиной в три раза сильнее любого человеческого мужчины. Здорового и крепкого мужчины. Что уж говорить о тощеватой деревенской девице.
— Жук, — протянула она ему руку для пожатия.
— Что — жук? — удивился доктор Фрост, нигде на ее ладони не обнаружив жука.
— Меня так зовут — Жук, — повторила девушка, обиженно сморщившись.
— Извини, — смутился врач, пожав ее руку, — я сразу не понял. Странное у тебя имя.
— Вообще это прозвище. При рождении мне дали имя Жюли, но отец всегда называл меня Жуком. Непоседой я была, вертлявой и надоедливой, ровно жук навозный. Так и повелось. Кукол не признавала, зато гоняла с пацанами, была дворовым ватажком. У нас шайка была в деревне. Чумазые малолетние кметы. Прибегая домой после работы в поле, хватала осиновую палку и, оседлав ее, скакала в вересковые заросли — играть в охотницу на гулей со своей ватагой. Мамки не помню, почитай никогда ее и не было. И ни братьев не было, ни сестер. Был только отец — деревенских пахарь. Приходил домой с поля уставший, весь в поту. Горячий и лохматый, как волколак. Пацаны его боялись. Кричал мне у калитки: «Жук! Иди домой, паршивка! Сколько можно гасать!» А я кидалась ему на шею счастливая: «Папаня! Скажи, папань, я когда вырасту, я стану клириком, как Златовласая Фета?» Любила его крепко.

Она взяла у доктора флягу, отхлебнула. Помолчали, глядя как потрескивают сухие поленья в камине.

-...В тот вечер, — продолжила Жюли неожиданно, — в тот злосчастный вечер небо над деревней все было тучах. Ветер дул с моря, завывал в вересковых холмах. Пересмешник кричал на болоте, пророчил беду. В нашем доме на краю деревни было холодно. Камина у нас не было, а печка стояла нетопленной. Я лежала на печи, прижимаясь к стенке, чтобы согреться. Простыла тогда, никчемной была, что твой трутень. Только сейчас никчемнее. Лежала, пытаясь согреться, неделю не спадал у меня жар. Отец поехал в город за доктором и должен быть вернуться с минуты на минуту. Соседка зашла было, чтобы накормить меня. Сердобольная женщина. «Недоброе чует сердце мое», — говорила она, советовала задернуть ставни да запереть калитку. А я ей такая: «Да чего вы боитесь, матушка? Я сильная — ого-го! Я враз защищу и вас, и себя, и папку от злого гуля!» Мне тогда всю ночь не спалось. Знобило. Жар мучал. Спустя время, во дворе скрипнула калитка. Я обрадовалась, вскочила, думала, папка вернулся. Выбежала во двор как была, в одной сорочке. У калитки никого не было — лишь темнота да корявые деревья. Жили мы, если еще не говорила, на краю деревни, за холмом, соседних хат в сумерках было не видать. Некого, сталбыть, звать на помощь. Мне тогда еще показалось, как за спиной мелькнула тень. Жуть натурально. Только я-то, хоть и малая, да не робкого десятка была. «Эй, — говорю, — выходи, кто здесь прячется! Я тебе приказываю!» А сама в штаны наложила. Чуть не разревелась, как девчонка.

Доктор Фрост удивленно покосился на нее при этих словах. Она как будто не заметила. Или сделала вид, что не заметила. Продолжала.

— ...А потом появилась Карпушка. Коняга батина. Я чуть не взвыла, когда ее разглядела. Она была напугана до смерти, но узнав меня, притормозила, врылась в землю копытами. За собой коняга волокла всадника, запутавшегося ногой в стремени. Сердце мое тогда чуть не выскочило из груди, когда я разглядела... Поняла, что это папка. Это был мой батяня. Он волочился вслед за лошадью, оставляя за собой длинный кровавый след. Его шея была изодрана в клочья, до самого позвоночника. Я бросилась к его телу и, обняв за голову, рыдала до тех пор, пока не охрипла. Когда слезы кончились, я подняла голову и увидела ЕГО, убивца... Он не был страшен, как черт. Напротив. Он был даже красив. Высокий, статный сволочура. И морда дьявольски бледная, как козий сыр. Она маячила во тьме светлым пятном, а красные глазищи горели, как угольки в костре. Он только что насосался крови и вошел во вкус. Куда я растеряла тогда весь свой страх не скажу. Но увидев мерзкую ухмылку на его морде, я забыла обо всем, вскочила с колен и бросилась к нему с криком: «Жри! Мне больше нечего терять!» Только он не стал меня жрать. Он подошел ближе, посмотрел мне в лицо и сказал вовсе не страшным — красивым, певучим голосом: «Очень забавно, но не сейчас. Я передумал. Я за тобой вернусь». И исчез. Взял и исчез. Испарился, растаял, как снег по весне...

Доктор Фрост слушал, не перебивая. Даже дыхание сдерживал.

— Только я не стала ждать, — процедила не своим голосом девочка, — нет. Я поклялась, что не он за мной вернется, а я за ним приду. Я ушла из деревни. А мне тогда, чтобы ты знал, было всего 12 лет. Все эти годы я только и мечтала, как найду эту тварь и прикончу ее. Ты хочешь осудить меня за то, что я связалась с разбойной шайкой? Что торговала собой ради урока фехтования? Осуждай. Давай, не стесняйся. Давай, скажи, что я отребье, разбойница и шлюха, которая повалила и связала аптекаря, чтобы обворовать его лавку ради запретного эликсира. Не помню, как его. Этот, запретный... Ну ты знаешь, ты ж док... Который хлыщут юстики, чтобы их силы сравнялись с гулевыми... Но мне все равно, как ты меня назовешь. Потому что я это сделала. Я выследила эту тварь, как следопыт. Я узнала, где она живет, и пришла по его душу — или что было вместо нее — в его склеп на заброшенном кладбище сама, как и поклялась. Я убила того гуля, да только и сама не избежала кары Создательницы за мстительные намерения. Вот этот знак, — она потрогала повязку, — носить мне на лбу до самой смерти, как клеймо. Такую расплату получают от богини те, кто помышляет мстить, ослушавшись ее заветов! Да только я буду носить этот знак с гордостью! С гордостью, понимаешь?!

Она всхлипнула, потянула носом и прижалась к плечу доктора, сотрясаемая дрожью и сухими рыданиями.
Огонь тихо потрескивал в камине. Безрукий калека больше не пел.

+6

3

— Неееет! Неееет! Не надо! Отпустите меня!
Душераздирающий крик разбудил весь дом. Было ранее утро, солнце только просыпалось, приветствуя мир своими нежными и тёплыми лучами. Мир была прекрасен. Цвели и приятно пахли цветы, деревья покрывала свежая ярко-зелёная листва, а сочные травинки украсили поля зелёным покрывалом. Небеса, такие чисты и голубые, были безоблачны и невероятно красивы. На их фоне пролетала стая птиц, кружа вокруг людского селения. Жители маленького и тихого городка, похожего больше на деревеньку, потихоньку заполняли улочки, открывали ставни окон и свои маленькие лавчонки на рынках. Гасли фонари, и из дома пекаря уже тянулся аромат сладкой выпечки. Крестьяне бодрой походкой направлялись на поле, дабы собирать урожай. Город пробуждался от ночи, радостный, полный жизни и сил. Только в старом маленьком двухэтажном доме из потемневших досок была унылая тоска. Всё в нём было печальным, горьким и неприятным. И вопль, забравшийся в каждый уголок дома, лишь дополнял эту непривлекательную картину.
Дверь в комнату отворилась, и старый мужчина в ночном одеяние с перепуганным лицом подлетел к кровати, в которой вся, дрожа от страха и плача, сжавшись, сидела девушка с перемотанным бинтами лицом. Её трясло, как в лихорадке, она захлёбывалась слезами и нервно вздыхала от нехватки воздуха. Старик сел на край кровати и крепко обнял девушку, которая вцепилась в него мёртвой хваткой и крепко сжала его ночную сорочку.
— Папа! Папа... папочка, — сотрясаясь в его объятьях, твердила девушка.
— Доченька.... — чуть ли сам не плача, прошептал мужчина, — Ты снова видела этот кошмар? Не плачь, милая, я с тобой. Ты дома. Тебе ничего не угрожает.
Пожилой мужчина, худой, как тростинка, с поблёкшими от возраста глазами, с глубокими морщинами на некогда красивом лице, своими жилистыми руками крепко обнимал свою дочь. Уже прошло много времени с момента этого ужасного происшествия, но от него так никто и не оправился, особенно Дебра, его драгоценная и любимая Дебра, его гордость, его бесценная дочь.
— Папа... папа... это было снова, как тогда, как в первый раз, — горько молвила Дебра, не прекращая плача, — Папа....это никогда не закончится....это будет длиться вечно... я не выдержу этого, папа!
— Нет, нет, Дебра, это скоро пройдёт, вот, увидишь, не думай об этом, — гладя дочь по тонкой и хрупкой спинке, отвечал мужчина, — Я принесу тебя чаю, милая, и тебе станет легче, только не плачь, — он поцеловал руки дочери, такие нежные и красивые, совершенно не сочетающиеся с её замотанным бинтами лицом.
Мужчина, устало протирая глаза, вышел из комнаты, оставив девушку одну. Он уже несколько месяцев не мог спокойно спать, спокойно жить. Он мучил себя, его мучила дочь, и вина перед ней. Вина за то, что не уберёг, не усмотрел, хотя обещал своей покойной жене, что сделает всё, чтобы их дочь была счастлива, и пытался, но ничего не вышло. Он медленно спустился по скрипучей лестнице и закряхтел на кухне. Дебра, сидя в кровати, притянула к себе ноги, и обвила их руками, сжав при этом маленькими пальчиками одеяло. Тупая боль ранила ей сердце, страх разрушал душу и разум. Она боялась всего: теней, звуков, людей, своего отражения.....особенно его, потому и не снимала повязок, хотя врач уже давно разрешил ей это сделать. Она плакала и не могла остановиться. Она уже давно молила Святую Розу избавить её от этой боли, утешить её рвущееся на куски сердце, забрать её из этого ужасного мира на небеса, к матери, но Святая не внимала её мольбам, заставляя, словно в наказание, с криком и ужасом просыпаться каждое утро. Уже несколько месяцев она не выходила на улицу, не видела солнца, людей, стала затворницей. Она возненавидела мир, за его свежесть и красоту, себя, за уродство и слабость, отца, за то, что жалел её и мучился сам, возлюбленного, за то, что лгал ей. Это и вправду было наказание, и Дебра знала, за что, и была согласна с решением богов, но не могла больше выносить его, не могла, хотя и считала себя виновной. Простая дочь могильщика, да кто она такая? Простолюдинка, безродная девица, сравнявшая себя с дамами из высшего общества, с самими королями и королевами! Да как она посмела на подобную дерзость?! Дебра не знала ответа на этот вопрос, но гордыня была её главным грехом, гордыня и надменность. Единственная дочь гробовщика, юная и красивая Дебра, она считала себя выше всех в деревне, считала себя самой завидной невестой, хоть и профессия отца на то вовсе не указывала, но у бедного старика был приличный капитал для простолюдина, накопленный им годами труда и состоянием жены. Да, в своё время красота его сильно выручила. Чуть ли не самая богатая девушка в их городке влюбилась в юного красавца, сына прежнего гробовщика, с ясными зелёными глазами и светлыми кудрями, переливающимися на солнце золотом. Строен, высок, красив и, на удивление, статен. Разве можно было сравнить его с коренастым и неповоротливым сыном торговца тканями? Или с сыном шляпочницы, который был маленький, тощий и робкий, робкий до такой степени, что приветствуя Гретту, начинал заикаться? Оливер же был смелым парнем, с хорошим чувством юмора и очень красивой внешностью. Гретта сразу же в него влюбилась и против воли родителей обвенчалась с ним в церкви. Конечно, родители девушки были категорически против подобного брака, но что им было делать? Они были связаны святыми узами, обвенчаны в церкви. Против воли Святой Розы они пойти не могли, да и дочь бросить тоже. Чтобы их любимая Гретта умирала от голода или нуждалась в чём-то — никогда, они не могли этого позволить, а заработки гробовщика могут желать только лучшего. Гробовщик! Ужаснейшая партия для их дочери! Прелестной Гретты Мортенс! Как она могла так низко пасть, выбрав подобного себе в мужья? Но молодожёны, несмотря, ни на что, были счастливы и горячо любили друг друга. Гретту не пугала профессия мужа, она гордилась его бесстрашием и тем, что он выполнял одну из самых важных в мире работ — помогал отправиться умершим в последний путь. Оливер же, обладая мягким и немного податливым нравом, видя восторг и любовь в глазах жены, стал уважительнее относиться к себе и своему делу, хотя раньше очень сильно страдал из-за рода своего занятия. Кто же может порадоваться перспективе стать женой могильщика? Ведь не цветы ему закапывать каждый день, а покойников. Но Гретта была другой. Слишком романтичной и своенравной. Она всё делала наперекор, потому стать супругой столь незавидного жениха ей было только в радость. Спустя несколько лет появилась на свет Дебра, их дочь, такая же красивая, как отец и своенравная, как мать, которую ей не посчастливилось видеть слишком долго. После рождения Дебры она серьёзно заболела и, промучившись, какое-то время, ушла на небеса. Оливер пообещал любимой жене, что вырастит их дочь прекрасным человеком, и она будет счастлива. И он, в самом деле, приложил для этого все усилия. Дал ей хорошее образование, любил её, растил, как аристократку, и был уверен, что его дочь составит в своё время прекрасную партию и будет так же счастлива, как когда-то он, но характер его дочери порушил все планы. Если бы не её гордыня, не её своенравность. И зачем они только начали этот глупый разговор про храбрость в ту ночь? Зачем он вообще позволил ей пойти с ним в сторожку, что была на кладбище? Знал же, что какая-то бесчувственная тварь оскверняет могилы, потому и был там, хотел отловить мерзкое существо и наказать за прегрешения, но как он мог позволить Дебре там оказаться? Старый глупый дурак!
— Хах, я докажу Вам, отец, что не трусиха. Пойду и сама проверю, что там за звуки, — заявила она старику Оливеру, накидывая на плечи шерстяную шаль, — Вот увидите, это всего лишь Джек возиться в своей будке. Наверняка пытается слезть с цепи, глупый пёс, — закрывая за собой дверь, высказала она свои предположения и вышла одна в ночь на тихое и пустынное кладбище. Ветер завывал и скользил между надгробиями, голые ветви деревьев качались вверх-вниз, отбрасывая на землю тени, похожие на лапы ужасных монстров. Но Дебра не боялась. Она была смелой, что ей стоит одной гулять по кладбищу в глухую ночь? Отец всю жизнь здесь проработал и ничего. Ей, как и ему, здесь ни что не угрожает, разве что, мёртвые поднимутся из своих могил, но это были лишь детские страшилки, на самом деле они тихо и смирно покоились под своими надгробными плитами и никуда идти не собирались. Девушка, тихо напевая какую-то грустную песню, подошла к будке пса, но тот лишь мирно посапывал, держа под лапой грязную и обглоданную кость. Дебра хмыкнула и огляделась. Вокруг было безлюдно и тихо, лишь ветер изредка пронзительно завывал где-то вдалеке. Она снова посмотрела на собаку, и, пожав плечами, направилась обратно к сторожке, где её ждал отец.
Старик, пока дочь проведывала одинокого пса, скоренько разливал по чашкам чай и нарезал хлеб. Их ждал скромный поздний ужин, состоящий из чая, хлеба и масла. С дочерью они были непривередливы и потому частенько экономили на еде, откладывая деньги на что-нибудь более стоящее. Огонь тихо потрескивал в камине, а пламя свечи плавило воск, который длинными полосами и крупными каплями застывал на маленьком жестяном подсвечнике. Было тихо, но мистер Оливер всё равно прислушивался, не идёт ли Дебра? Шагов было не слышно. Он нарезал хлеб, от души намазал его маслом и аккуратно разложил угощение на льняную салфетку, как вдруг услышал крик. Это был голос Дебры. Бедняга, перепугавшись до смерти, схватил ружьё, лежащее рядом на стуле, и выбежал из сторожки. Крик вновь повторился, а за ним ужасный рык. Он бежал, что есть сил, и когда добрался до дочери, то она уже лежала на земле. Она рыдала и закрывала лицо руками, а перед ней стоял мускулистый мужчина в каких-то лохмотьях.
— Ах, ты тварь! Убери руки от моей дочери! — прокричал старик сиплым от страха голосом и навёл ружьё на обидчика Дебры. Но когда он обернулся, то у старика просто остановилось сердце. Перед ним был уродливый гуль, весь грязный, оборванный, как попрошайка, с сальным волосами в комьях грязи. У него были огромные пожелтевшие клыки и алчные красные глаза, смотревшие на гробовщика, как на кусок мяса. Его руки, когтистые и грязные, были в крови, в крови его единственной дочери. Ужас мёртвой хваткой охватил мужчину, и он сам того не осознавая, нажал на курок. Пуля с визгом вылетела из ружья и попала прямо в сердце урода. За ней последовала ещё несколько сестёр, и вскоре гуль, с распотрошенным сердцем, упал на землю, раз и навсегда. Могильщик, бросив ружьё, подбежал к дочери и упал на колени рядом с ней, пытаясь успокоить и посмотреть, не ранена ли она? Но она была не просто ранена, она была изуродована, все её руки были в крови, смешанной со слезами. От увиденного его сердце снова замерло, но он не позволил панике завладеть им и, быстро схватив дочь на руки, понёс её к врачу. А дальше всё было только хуже и хуже....Помочь ей было невозможно, её прекрасное лицо было навек изуродовано. Навсегда лишено своей прежней прелести и красоты. И во всём был виноват он, Оливер, никчёмный старик. У него было единственное дитя, его горячо любимое дитя, которое он не смог уберечь. Он предлагал любые деньги, был готов отвести дочь на край света, лишь бы нашёлся врач, способный помочь ей, но местные доктора ясно дали понять, что вернуть ей былую красоту может только чудо.....
Дебра помнила ту ночь с ужасающей точностью, и каждый раз она видела этот кошмар в своих снах, видела так, будто это было наяву. Даже во сне она чувствовала ту боль, когда лапа чудовища ударила её по лицу. Она переживала заново это несчастье каждую ночь уже на протяжении нескольких месяцев. И она больше не могла этого терпеть, больше не могла.
«Это всё моя гордыня! Я не имела права на неё! Если бы я не считала себя лучше всех, выше всех, достойнее всех, этого бы не случилось! Это наказание Святой Розы за мои грехи! Я во всём виновата! Я загубила свою жизнь!» — изо дня в день твердила себе девушка, пряча лицо под повязками из белых бинтов. Она не хотела видеть своего лица, некогда прекрасного и молодого, а теперь изуродованного и отвратительного.
— Дебра, дорогая, здравствуй! — раздался сухой голос в дверях, пытаясь казаться радостным и счастливым. Патрик, её жених, который некогда боготворил её красоту и приданое. Теперь же он заходил к ней крайне редко, почти что не появлялся, но твердил, что любит её не за красоту, а за её душу. Его новой пассией стала Маришка, рыжеволосая красотка, её главная соперница. Правда бедная, как сирота. Конечно, он был готов жениться на уродице Дебре, чтобы заполучить её деньги, а любовь бы дарил этой визгливой девице с куриными мозгами. Нет, она — Дебра Вудс, она не позволит с собой так поступить!
— Убирайся! Убирайся и больше никогда не приходи в мой дом!
— Но, Дебра, дорогая... — начал Патрик, удивлённо смотря на больную.
— Убирайся прочь! — выкрикнула она и кинула в парня вазу с цветами, что стояла на её прикроватном столике. Жених увернулся и, что-то крича, умчался прочь от яростной девушки. Внизу послышались торопливые шаги парня, стук двери и голос отца, сопровождаемый скрипом лестницы. Девушка подскочила с кровати и, подбежав к двери, закрыла её на щеколду, чуть ли не перед носом отца. Он некоторое время просил её открыть дверь и объяснить, что же произошло, но затем решил, что дочь лучше оставить одну. Позже всё равно расскажет что случилось, а сейчас ей лучше побыть наедине с собой. Спустившись вниз, он вернулся на кухню и принялся что-то готовить, в то время как Дебра, тяжело дыша, стояла у двери, облокотившись на неё спиной. Её сердце колотилось в бешеном ритме, а пульс отбивался чёткими ударами в висках. Ярость бурлила в ней, как лава в вулкане.
«Я больше так не могу!» — мысленно прокричала она, и взгляд зелёных глаз упал на маленький ножик для бумаги, лежавший на столе возле зеркала во весь рост девушки. Она подошла к нему и развязала бинты, обнажив отвратительные шрамы на лице. Они были ужасны, уродливы, мерзки. Она не могла на них смотреть, не могла видеть, как они уродуют её когда-то прекрасное лицо. Гнев бурным потоком прошёлся по её телу, испепелив разум. Остались лишь чувства, оголённые нервы, которые ощущали только мучительную боль, которые требовали успокоения. Она схватила нож и, смотря на своё отвратительное отражение, хлестанула им по венам. Фонтан крови вырвался из тонких вен, окрашивая всё вокруг в багряный цвет — зеркало, пол, её тело, одежду. Она убила, убила это ужасное отражение, которое не давало ей жить! Она свободна! Больше нет этой «проказы», этого следа её грехов! Девушка упала на пол, не в силах шелохнуться. Жизнь скоротечно покидала её тело вместе с проливаемой кровью. Боль отступала. Разум становился чистым и светлым, и мир вновь приобрёл краски. Она посмотрела в последний раз в распахнутое окно, за которым светило солнце, шелестели деревья, благоухали цветы и шумел маленький городок, наполненный жизнью.
«Как же прекрасен мир!» — подумала девушка и навечно закрыла глаза.

+4

4

Судьи приглашаются к выставлению оценок!

0

5

Котэ де Мурло — 10 баллов.
Амелия Аскар — 10 баллов.

+1

6

Котэ де Мурло — 10 баллов.
Амелия Аскар — 9 баллов.

Коментарии

Котэ. Личные симпатии к посту. По мне его содержание выстроено достаточно интересно, чтобы захватить читателя с самого начала и заставить без особого напряжения дойти до конца. В работе применены интересные речевые обороты, не оставили равнодушными некоторые речевые обороты.

Амелия. Пост показался несколько слабее, уж извините. Сюжет линейный, просматриваемый, однако от этого работа не стала менее интересной. В общем понравилось как написано, но в сравнении с Кошкиным творением все-таки стоит на ступенечку ниже.

Отредактировано Брат Дженнитиви (10.02.2011 15:28)

+1

7

Котэ де Мурло — 9 баллов.
Амелия Аскар — 9 баллов.

Комментарии

Котэ. Первые два абзаца увлекают, потом я теряю суть и вчитываюсь в строки. Снова теряю. Описание тяжеловато. Сложно представить картину происходящего. То есть описание обстановки есть, но мне показалось, что его маловато. Больше драматизма, эмоций. Кем бы ни была главная героиня, но потерять красоту своего лица самое страшное для дамы. Фомильярное отношение девушки к доктору до конца мне непонятно. Далее сам, постепенно доходишь до сути. А в первый раз показалось, что они хорошие знакомые. Больше всего понравилась идея сюжета.

Амелия. Все начинается с описания местности. Сразу представила все цвета, почувствовала запах. Далее идет вступление и описывается жизнь героини. Вижу, что разыгрывается драма. Было некоторое противоречие, когда мне представился образ милой девушки, но при встрече с ее молодым человеком, она вдруг стала злой. Я думаю, что максимум для этой девушки был бы:
— Прошу, не приходи больше сюда. Я боюсь, что мы больше не можем быть вместе. — То есть, необходимо определится с образом девушки. В начале она добрая и милая, потом сильная и под конец слабая!

+1

8

Котэ де Мурло — 8 баллов.
Амелия Аскар — 8 баллов.

Комментарии

Котэ. Если абстрагироваться от задания то рассказ и вправду хорошо. Описание деталей, эмоции, стиль героев. Вот только это не совсем подходит к поставленному заданию.
Повествование ведется не от лица девушки, а от третьего лица, есть долгая история подходящая к ключевому моменту но в конце слегка скомканная.

Амелия. Рассказ хороший, не плохой и не отличный, просто хороший. Ровная линия сюжета, логичная концовка, хорошие описания. Если бы всё это было от первого лица то возможно баллы были бы другими. Так же мне кажется немного затянутой история её родителей которая по сути не имеет отношения к поставленной теме рассказа.

+1

9

Итог дуэли:
Котэ де Мурло — 37 баллов = 37 крд. 
Амелия Аскар — 36 баллов = 36 крд.

Дуэль закрыта

0


Вы здесь » Дракенфурт » Дуэли » Дуэль № 2, 19–22.01.11 Амелия Аскар vs Котэ де Мурло


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно