Дракенфурт

Объявление

Добро пожаловать в «Дракенфурт» — легендарный мир с трудной и славной десятилетней историей! Мир слишком живой и правдоподобный, чтобы обещать полное отсутствие всяких правил, но пленительный, как ускользающий сладкий сон, цепляющий дофаминовые рецепторы почище опиума и морфина.
В данный момент мы проводим реконструкцию форума в стремлении упорядочить его, придать ему черты полноценного художественного произведения. Совсем скоро продуманный до мелочей, реальный как никогда «Дракенфурт» раскроет гостеприимные объятия для новых героев!
Если вы впервые на нашем форуме и не знаете, с чего начать, рекомендуем почитать вводную или обратиться к администрации. Если у вас возникли вопросы, вы можете без регистрации задать их в гостевой. :-)
Сегодня в игре: 30 мая 1828 года, Первый час людей, понедельник;
ветер юго-западный 4 м/c, ясно; температура воздуха +15°С; полнолуние

Palantir

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Дракенфурт » #Активные флешбэки » Операция «Лощеный хлыщ»


Операция «Лощеный хлыщ»

Сообщений 1 страница 8 из 8

1

Участники: Эдвард фон Блюменфрост, Эмилия Сфорца, Гарельд Зойцсман; возможно, еще кое-кто подтянется. В этом камерном приключении найдутся эпизодические роли для копов и заурядных праздношатающихся граждан.

Локация: Кафе «Винный вечер»; возможно, Главный проспект; улицы, улочки, закоулки и крыши Казенного квартала.
http://drakenfurt.s3.amazonaws.com/20-Glavnyj-prospekt/kvv.png
Описание: Однажды дремотным апрельским вечером, мягко переходящим в хмельной, Эмилия, Гарельд и Эдвард оказываются в кафе. Прямо в том самом кафе, которое им втроем сегодня необходимо. С говорящим названием, между прочим, — «Винный вечер». Очень подходящее заведение.

До чего же приятно после жарких лингвистических диспутов и смертельных журналистких баталий пропустить рюмку-другую чего покрепче! Винишка? Кровушки? Может, коктейлей? Ах, не важно, не важно, пусть пойдет как пойдет! Сегодня днем эта троица газетчиков разнесла в пух и прах планы «Курьера», подняла на уши всю столицу, сотрясла сенсацией самые отсталые слои населения, вписала, наконец, свои имена в историю журналистики! Разве же она не заслужила немного веселья?

Освежившись аперитивом, Гарельд чешет шило в своей филее и вдруг берет фотографа на слабо: вы, Эдвард, видите ли, зануда и формалист, бездушный винтик и раб системы, у вас-де кишка тонка хоть на тютю, вот на такую фигулечку нарушить правило! Вы-де настолько привязаны ко всяким законам, наказам и предписаниям, что не сможете даже... хотя бы... скажем... перехитрить вон того лощеного хлыщеватого держиморду! «Кого-кого?» — «Да вон того же! Самовлюбленного, вылизанного цирюльником и дантистом, который выглядит даже лучше, чем госпожа фон Трамплтон (простите, Эмилия). Слабо стибрить часики? Или это... Поужинать за его счет?»

Скверно прищурившись, Сфорца щипает репортера за ухо: «Слабо, говоришь?», — и уходит пошушукаться с Эдвардом. Сообразив, что лощеный хлыщ, судя по всему, — банковский клерк, она предлагает фон Блюменфросту представиться братом и сестрой, которые недавно потеряли любимого дедушку, оставившего им в наследство акции заводов «Пембертон», и они теперь не знают, как лучше распорядиться деньгами. Сами понимаете, кто им должен будет с этим помочь... Клюнет или нет? А вот поглядим!

Дата: ночь с третьего на четвертое мая 1828 года.

http://vampsa.rolka.su/uploads/0005/6e/de/67874-4.png Предварительные мастерские указания

.  http://vampsa.rolka.su/uploads/0005/6e/de/2124-5.png  Участники эпизода по очереди оставляют посты. Начинает Эмилия.
  http://vampsa.rolka.su/uploads/0005/6e/de/2124-5.png  Затем Гарельд берется выступить в роли подставного клерка, который собирается нагреть брата и сестру на большие бабки. Эдвард может оставить Гарельда сторонним наблюдателем и перехватить у него эту роль.

+1

2

Луна, лениво покачиваясь над городом, улыбалась своей непостижимой улыбкой; свет над столицей устал и мягко осел вниз, а тьма вышла из подворотен и поднялись по-над крышами; тени окутали дома липкими сумерками, напустили вокруг полушепот и маренговую тоску. В воздухе колыхались волны сиреневых запахов; дребезжали ветки от проезжающих мимо омнибусов, а по брусчатому тротуару звонко выстукивали башмачки барышни в простом субреточном платьице. Она шла, размахивая сумочкой и кружевным зонтиком, в сопровождении двух одетых в темное джентльменов, держащихся по обе стороны от нее. Иногда забегала вперед, кружилась, пятилась задом наперед, улыбаясь или корча шутливые гримасы.

— Ах, какой славный выдался день, не правда ли? Что за дивный вечер! До чего жизнь прекрасна! — обращалась она не столько к сопровождающим, сколько к деревьям, балконам, фонарям и гирляндам флажков между ними, овалу неба в зеркале проездающего мимо трюмо, волокомого нетрезвыми грузчиками. — Вы согласны, Эдвард? А ты, Гарельд? Оглянитесь только вокруг! Мир полон приключений и волшебства, они ждут нас за каждым углом! Стоит лишь прислушаться, присмотреться к рассыпанным по будничному полотну тайным знакам...

Погруженный в себя Эдвард не реагировал, Гарельд между тем подзуживал барышню:
— Стоит не только прислушаться, но и принюхаться. Чует мой нос, через два переулка мы безошибочно попадем в самый центр мироздания, в место, откуда все начинается, куда все устремляется, где переплавляются в едином тигле все мыслимые несчастья и счастья, где забываются горести, вспоминаются глупости, отверзаются души, трепещут сердца, уста глаголят исключительно истину — в общем, я предлагаю нам наведаться в винный кабак! Что скажете, Эдвард, Эмилия? Как вам идейка?
— Великолепно! — тут же откликнулась девушка.
— Не очень, — синхронно ответил Эдвард.
— Значит, решено! — подытожил специальный корреспондент.

Они миновали еще три дома и вошли в кафетерий, над витриной которого протянулась деревянная вывеска с писаным белыми буквами незамысловатым названием «Винный вечер». Их приветствовал усатый мужчина с круглым отечным лицом и улыбкой, как у Луны, проводил их за столик в тихом уголке зала, оставил раскрытое меню с неприлично длинной и подробной винной картой. Гарельд оживился; Эдвард делал вид, что ему все равно, он вроде как и сам собирался сюда зайти; Эмилия стреляла глазками по сторонам и кокетливо сдувала со лба завивающейся маленькой змейкой локон.

Выглядела она одновременно сонной, измученной, неряшливой и счастливой, чувствовала себя точно так же: пусть перед глазами плавали пятна, пусть на манжете сияла клякса, пусть от прически осталось одно название, да и то просторечное, — жизнь прекрасна, внутренние генераторы энергии работают без перебоев, и потому нездоровую книжную бледность перекрывает бодрый румянец.

Обстановка в заведении царила угрюмая, в полном смысле слова «декадентская»: все эти характерные для ар-нуво стрекозиные крылья декора, обои цвета сартровской «Тошноты», гнутые поручни и мутные стекла перегородок, — словно вы упали на дно гигантской бутылки абсента и заболели экзистенциальной тоской; клиентов было мало, кормили паршиво, а цены в меню задирали туристическое. «„Винный вечер“, — писал Жиль да Быль в свой „депрессивный“ период, — это место, где человек может пойти на преступление или лишиться рассудка». Ажитированная Эмилия идеально сюда вписалась, равно как вечно поддатый Гарельд и вечно байронический Эдвард. Первый для начала взял двести граммов флорессианского, рекомендованного усачом как отличный аперитив, а второй, мрачно пофыркав, выбрал себе и даме «Пино де Вальд» с настоянной кровью. «Что вы, что вы, это безумно дорого!» — вспыхнула вампиресса. «Не настолько, как Мохнатюр, — изобразил кривую усмешку фотограф, — к тому же, есть повод».

Эдвард сидел подле Гарельда и напротив Эмилии, лицом к залу, и время от времени поглядывал на входящих; от вина с кровью его непроглядно-черные глаза заблестели, а Гарельд так и вовсе раскуражился, как бойцовый петух.

— Вы, Блюменфрост, — ухмылялся газетчик, — сущий зануда и формалист, бездушный винтик и раб системы, у вас кишка тонка хоть на тютю, вот на такую фигулечку нарушить правило! Вы настолько привязаны ко всяким законам, наказам и предписаниям, что не сможете даже... хотя бы... скажем... перехитрить вон того лощеного хлыщеватого держиморду!
— Кого?
— Кого?
— Ш-ш-ш, вы привлекаете к нам внимание. Вон того, накрахмаленного, с челкой и завитушкой на лбу, ухоженного с таким фанатизмом, какого вовек не видала главный редактор.
— Банкира, — догадался фотограф.
Указанный джентльмен вошел пару секунд назад и, манерно расправив фалды, уселся за стойку.
— Неприятный, — оценила Эмилия. И действительно — прилизанный, напомаженный, облитый одеколоном, мужчина выглядел настолько чуждым этому заведению, словно явился сюда из другой координатной сетки. Ему бы в парламент, за лакированную трибуну, в изысканный номер у «Эффенбаха» или лучшие места филармонии... Что потерял он в забытой Богиней пивнушке, в этом «полустанке для душ, принадлежащих неуютной и агрессивной действительности»?..
— Спорим, — не унимался раздухарившийся Зойцсман, — господину фон Блюменфросту слабо раскрутить даже рыбу, которая сама плывет в руки? Стибрить часики, например, — прошептал он с елейной ехидцей, — или, скажем, поужинать за счет держиморда?
— Говоришь, этот хмырь выглядит лучше меня? — процедила Эмилия, развеивая ладонью дыхание Гарельда, и вид при этом имела лихой и придурковатый, как у наэлектризованного котенка.
— Я не это имел в ввиду... Он как эти, знаете, модные дендюки на лакированных велоциклах...
— Слабо, говоришь?.. — потянув его за галстук, придвинулась к нему Сфорца. — Мы тебе покажем, дендюк, правда, Эдвард?.. Смотри и учишь, поганец. Смотри и учись...

Она выпятила грудь колесом, с вызовом встала, потянула Эдварда за руку и потащила за пустующий столик.
— Значит, так. Мы этому балаболу не проиграем! Мы покажем ему, кто тут крутил законы на рее! Этот дендюк... уфф! Просто зло берет! В общем, у меня есть идея, если вы, конечно, не против... Простите, что я без спросу, — вспомнила она про манеры, — но вы ведь должны понимать, что не специально... Ладно, нет времени объяснять. План таков: подойти к барной стойке, представиться кругломордому кельнеру сестрицей и братцем, которые недавно потеряли любимого дедушку. Соврать, что дедуля оставил нам в наследство акции заводов «Пембертон», и теперь мы знаем, как лучше распорядиться деньгами, ищем банковского посредника. Понимаете? Как в норданской народной сказке: мы волк и лиса, а банкир — простофиля, которого сожрут под конец. Слушайте... а откуда мы знаем, что наш держиморда банкир? С чего вы вообще это взяли? Ладно, разберемся по ходу. Вы в деле? — состроила она суровую рожицу и тут же сменила ее умоляющей: — Ну пожа-а-алуйста!

Отредактировано Эмилия Сфорца (23.05.2018 19:13)

+2

3

Запоздавший пролог

Где-то посреди бескрайних просторов Ори-Зоны сидели два ангелоподобных существа. Один, по-хурбастански скрестив ноги и сложив руки на коленях, с закрытыми глазами слушал тишину. Второй почти бесшумно играл сам с собой: собирал из крохотных деревянных деталей замок, затем рушил его и собирал снова. Оба прятали за спиной шесть белоснежных крыльев. Оба оделись в легкие туники и подпоясались тонкой золотой цепочкой.

Ангелов звали Тишина и Порядок. Их выдумал мальчик по имени Эдвард, проводя в одиночестве долгие дни. Эдвард придумал им форму и имена. Он выдумал, что один из братьев слышит сквозь тишину мелодичную музыку сфер, а деревянные детали, из которых второй строит свой многоэтажный, украшенный балкончиками, переходами и башенками замок, меняют форму каждый раз, когда замок рушится. Маленький Эдвард придумал, что ангелы охраняют его, и верил в это с такой непоколебимой уверенностью, что однажды братья обнаружили себя здесь, в тумане Ори-Зоны.

Если какая-то мысль и материальна, то это мысль одинокого маленького мальчика.

Долгие годы ангелы исправно следили за своим подопечным: научили его фотографировать, и это стало его страстным увлечением, а потом и профессией; помогали бесшумно проскользнуть мимо материнской комнаты в спальню; уводили с темных улиц; берегли от опасностей и соблазнов. Но сегодня («сегодня» в мире живых, конечно) что-то изменилось. Братья чувствовали это и тревожно вглядывались в клубящийся под ногами туман, абрис серых гор на горизонте, до которых они, как ни пытались, так и не смогли добраться, в потрескавшуюся черную землю под ногами. Тишина сегодня не слышал музыку сфер, потому что вслушивался в окружающие шорохи. Порядок рушил цитадели, не достроив их до конца.

Поэтому когда за их спинами послышались тихие шаги, ангелы не вздрогнули. Они не округлили глаза в ужасе, когда поняли, что происходит. Они не стали медленно поворачивать головы, чтобы увидеть густую черную тень нежданного гостя. Они не подняли глаза и не встретились взглядом с черными пустыми глазницами Смерти.

Они и так все знали.

+3

4

Ты довольно долго убивал в себе совесть,
Убивал в себе радость
Незаметно,
Похожим на дождь, каким-то раствором,
Солёным и горьким —
Внутривенно...

Тошнота. Эдвард наконец подобрал наиболее точное слово для того, чтобы выразить свои отношения с реальностью. Все-таки не «скука» и не «апатия», а именно «тошнота». Легкая такая тошнота, с постоянным головокружением и усталостью.

Рядом вилась жизнерадостная Эмилия, поясничал Гарельд, Луна плыла за ними через тихо шелестящий город. С палисадников тянуло тяжелыми запахами сирени и жасмина. Темнота понемногу заполняла прогалы между домами, заливала улицы, оставляя только желтые островки под дорожными фонарями. Трое приятелей шли сквозь укутывающийся в сумерки Дракенфурт, и их звонкие шаги растворялись в вечернем воздухе. Хорошо же, ну! А ему все равно плохо.

Пора заканчивать с этим.

— Вы согласны, Эдвард? — обратилась к нему Эмилия.

Эдвард рассеяно кивнул. Согласен, с этим действительно пора заканчивать. Ведь именно для этого он рискнул репутацией и ушел в «Мирабо Манускриптум». Чтобы встряхнуться, выйти в мир, показать всем! И что в итоге? Вместо того, чтобы спокойно радоваться взлетам, черно-белые фотографии и кислое лицо. Решено! С сегодняшнего дня, вот прямо с этой минуты, он начинает меняться.

— Значит, решено! — сказал Гарельд и бодро зашагал к «Винному Вечеру».

Легко сказать. Сколько он давал себе этих обещаний. Сейчас они выпьют, разговорятся. Он развеселится (впрочем, весьма сдержанно), начнет рассказывать истории о времени, когда работал в «Курьере». Будет вместе со всеми высмеивать чопорный стиль конкурентов, их узкомыслие и потакание штампам. Вот только недавно он сам равнялся на академическую живопись с ее строгой композицией. Эдвард-сегодня против Эдвард-вчера. Вот и получается: вроде радостно, а контрапунктом — басовая партия уныния.

А дома веселье совсем улетучивается: здесь царят Тишина и Порядок. Вход в комнату — ворота в царство мертвых. Здесь живут прямые углы, расписания, чертежные инструменты. Звучит только секундная стрелка, и то — тихонько, строго по уставу. Пахнет ничем, разве что прольется пыльный запах порошка для фотовспышки и стеснительно закружится над секретером. В центре этого мира Эдвард, ходячий труп — сидит за прямоугольником стола, упорядочивая, каталогизируя, сортируя. Строгий и гордый, как целая стая орлов.

Другое дело Гарельд, к примеру. Помятый, поддатый прохиндей, да еще и человек к тому же, но ведь умеет радоваться жизни! Сколько ему осталось? Лет тридцать? Тридцать пять? Чему, казалось бы, тут радоваться, но... Эмилия, окститесь, не будем же мы в самом деле пить эту дрянь!

— Два бокала Пино де Вальд, будьте так любезны!
— Что вы, что вы, это безумно дорого!
— Не настолько, как Мохнатюр. К тому же, есть повод!

Все, хватит! Сегодня все изменится! Пьем за новую жизнь Эдварда фон Блюменфроста, в прошлом — смиренного адепта Тишины и Порядка. Отныне — витального творца, который...

— Вы, Блюменфрост, сущий зануда и формалист!

...который...

— Бездушный винтик и раб системы!

...творца, который...

— У вас кишка тонка хоть на тютю, вот на такую фигулечку нарушить правило!

Эдвард тремя богатырскими глотками влил в себя Пино де Вальд и распрямил спину. Смотри у меня, фельтонист ощипанный! Где-то внутри, под ребрами вместе со стекающим по пищеводу вином заструилась хтоническая энергия. Фотограф сжал и разжал кулаки, демонстрируя неожиданно пробудившуюся в нем витальность.

— Вы настолько привязаны ко всяким законам, наказам и предписаниям, что не сможете даже... хотя бы... скажем... перехитрить вон того лощеного хлыщеватого держиморду!
— Кого? — Эдвард всем видом выражал готовность в сию же минуту броситься на жертву.
— Вон того, накрахмаленного, с челкой и завитушкой на лбу, ухоженного с большей тщательностью, чем наш главный редактор.
— Банкира! — почти прокричал Эдвард.

В его голове уже начал строиться, как замок из деревянных деталей, план авантюры — тот самый, который спустя несколько минут ему озвучила Эмилия. Поэтому, когда она спросила, в деле он или нет, вместо ответа Эдвард взял ее за руку и повел в сторону хлыща, на ходу продолжая как будто бы прерванный разговор:

— ...упокой Роза его душу! Но нам следует подумать о делах, ведь мы теперь обладатели двадцати процентов акций «Пембертона»! Какая ответственность, стоит ли говорить! Утверждаю со всей серьезностью — не стоит и думать о том, чтобы обойтись без банковского посредника! Нет, нет и еще раз нет! Здесь нужен профессионал, который поможет нам распорядиться столь огромным состоянием! Только где бы его найти?

+3

5

Входная дверь, окатив кафе наглым смехом, внесла служилого полугуля в компании трех развязных девиц. Одна из кокоток, звериным нюхом почуяв в прилизанном хлыще богатея, отклеилась от компании, подплыла к хлыщу, обвила его перегарно-душным вниманием, призывно развесив и уложив на барную стойку внушительный бюст.
— Какой мужчина!.. — гортанно прокатилось по трапезной.

— Вы в деле или нет? — резким шепотом переспросила Эмилия, проигнорировав вышеописанную картину. «Ну же!» — читалось на ее дерзкой мордашке. Она касалась кончиками пальцев Эдвардовой ладони, одновременно ужасаясь пыланию своих щек и вглядываясь в лицо ревенанта с надеждой и воодушевлением. «Решайтесь!» — побуждала ее улыбка. Эдвард ответил конкретным действием, но прежде — нехарактерным для него взглядом, в котором словно бы отразилась частица ее собственного существа или, лучше сказать, — ее собственного восприятия мира со всей его сочностью, звучностью, бьющей через край витальностью, грузной материальной наполненностью запахами и красками. Обычно строгий, застегнутый на все пуговицы, Эдвард выглядел так, будто мгновенье назад прозрел. Казалось, будто нечто неуловимо изменилось даже в его повадке.

Он крепче взял девушку за руку и повел в сторону хлыща, на ходу раздергивая шейный платок и продолжая слагать легенду для предстоящей аферы: «...нам следует подумать и делах, ведь мы теперь обладатели двадцати процентов акций „Пембертона“! Какая ответственность, стоит ли говорить!.. Здесь нужен профессионал, который поможет нам распорядиться столь огромным состоянием! Только где бы его найти?..»

Через прикосновение чувствовалось, как ускорилось движение его крови. Испустив тихий вздох ликования, Эмилия пожала руку ревенанта в ответ, словно бы скрепив этим жестом их тайное — таинственное — партнерство.

— Милый братец, — протянула она в тон фотографу. — Ты совершенно прав. Но, в отличие от тебя, я считаю, деньги не должны храниться в банке без дела. Помнишь, мы поклялись, что если получим когда-нибудь состояние, ни за что не пустим его потом по ветру? Это значит, что в нашу задачу входит также приумножение капитала. Наследство не должно лежать мертвым грузом, необходимо пустить его в оборот.
— Вот именно! — фыркнул Эдвард, демонстрируя незаурядные актерские способности. — Сохранить наследство — значит, взять и сохранить, а не разбазаривать его по банковским вкладам.
— Дорогая брат, — облокотилась девушка на барную стойку, — не хочу показаться грубой, но ты знаешь, каким невыносимым жадным старым пройдохой был мистер Арнольд...
— Верно, а если бы не был, остались бы мы с тобою без сладкого, как плохие детишки.
— М-м-м... Чувствуешь, чем запахло?
— Чем?

Из кухни потянуло запахом расплавленной карамели; народу в кафе все прибывало и прибывало; граммофон заиграл «Предвечернюю»: «Воскресает жизнь ночная из дневных гробов...» и все в таком духе, придавая событиям пущего детективного флера.
— Ты такой напряженный... — ворковала путана над ухом банкира. — И твердый, как... М-м... флорен у Эффенбаха... Хочешь меня пососать?..
— Я не сосу проституток! — возмущался уже порядком налакавшийся крови банкир. — Какой еще к гульей заднице флорен у Эффенбаха? Эффенбах — жалкий старьевщик для простофиль. Я плюну и разотру всякого Эффенбаха. Я как Мидас — все, к чему прикасаюсь, превращается в золото. Могу заработать миллионы одним движением хрена. Я золотой бог. Ты хоть знаешь, кто такой Мидас?
— Неужели... ты?
— Ха-ха-ха! Слышал, бармен? Красоточка знает толк. Это... — постучал он подушечками пальцев по стойке. — Повтори мне «Мохнатюра» с артериальной.

Эмилия кивком указала на барный стульчик в шаге от хлыща, ожидая от Эдварда помощи в размещении.
— И все же я против разделения акций, — помог ей устроиться ревенант, — я настаиваю на том, чтобы выбрать из всего разнообразия вариантов наименее хлопотный... Вы позволите? — неожиданно обратился он к осажденному грудастой дамочкой толстосуму и потянулся за разложенной посреди столешницы винной карты.
— Благодарю, — перехватила карту Эмилия, нашла перечень аперетивов и задумчиво отлистала с десяток страниц. — Эй, гарсон, — подозвала она бармена, указывая на цифру с двумя нолями в меню. — Тут у вас описка, должно быть?
— За «Котэ Монхнатюр»? Нет, все правильно. Представьте себе.
— Невероятно! 300 флоренов за бокал? А оно того стоит?
— Видимо, — развел руками бармен. — Тут уж каждому решать для себя.
— Я не смогу жить, не попробовав вина за 300 флорсов, так что... Один бокал на двоих! Хотя нет, дайте два!
— Ни в коем случае! Отмените заказ, — приструнил ее Эдвард. — Дорогая Батшеба! Не рановато ли ты начинаешь сорить деньгами?
«Батшеба? Серьезно?» — возмущенно и привередливо искривились губы Сфорцы. Она демонстративно отвернулась от Эдварда и повернулась к хлыщу. «Я покажу тебе Батшебу!» — грозился ее нахохленный вид.
— Милсдарь, простите, что отвлекаю вас. Мы с моим братом Бильбо тут поспорили...
— В смысле? — неохотно отвлекся от своей условно одетой собеседницы хлыщ.
— Ах, простите, только не подумайте, что я подслушивала... Хотя, к моему стыду, так и было. Вы вроде говорили про банки и Эффенбаха?
— Положим.
— ...И вот, значит, не могли бы вы разрешить наш с братом спор?
— Вы знаете, — как по нотам вмешался Эдвард. — Мы напрасно вас потревожили. Батшеба, — ущипнул он ее за локоть, — не стоит утомлять болтовней доброго господина.
— Я разве утомляю? — подмигнула ему Эмилия. — Ты сам говорил, что нам нужен эксперт, а этот господин, похоже, разбирается...
— Да, — заинтересованно подобрался самопровозглашенный Мидас. — Я вас внимательно слушаю.
— В общем, вот мой вопрос: в случае с акциями есть ли финансовый лимит по объему инвестиций для одной персоны?
— Лимит? Н-нет. С чего вы взяли? Его нет.
— Ага! — возликовала Эмилия, мысленно показывая Блюменфросту язык. — Так и знала! И даже если это наследственно, с унаследованными налогами и таким прочим?
— Конечно.
— О, вы просто чудо! Спасибо, спасибо, милсдарь! Видишь, Бильбо, что я говорила? Нет лимита! Можно будет сбросить часть акций и вложить их в разные предприятия, что будет самым разумным ходом, а вот продать весь объем и положить деньги в банк — нет.
— Вообще-то, — грубовато отпихнул проститутку хлыщ, — можно вложить все ваши деньги. Главное — диверсифицировать.
— Дифер-си-фи... что? Бильбо, что это значит?
— Это значит, — опередил Эдварда хлыщ, — не класть все яйца в одну корзину. Тот же принцип. Знай я, о какой сумме идет речь в целом, я мог бы подсказать...
«Клюнул!» — в ясных глазенках Сфорцы сплясали довольные черти.
— В общем, наш дедушка недавно преставился, оставив нам что-то в районе, — понизила она голос, — 20 процентов акций компании «Пембертон». Я не хочу показаться жадной, но я считаю, если вложить деньги по-умному, можно удвоить, утроить, а то и учетверить капитал, не так ли?
— Мое мнение? — хлыщ прикинулся, будто ничуть не заинтересован в продолжении разговора и вообще не умеет считать. — Фортуна любит смелых. Если у вас есть время выпить со мной, могу дать частную консультацию.
— Спасибо, — прервал разинувшую было рот Эмилию Эдвард, — но мы как-нибудь сами через посредника. Выберем какой-нибудь вклад «Классический» или «Привилегированный»...
— Разумеется, — с притворным равнодушием согласился хлыщ. — Вы все можете сделать сами, испытав на собственной шкуре мелочность Эффенбаха и прижимистость Трампа, подарить им некислые годовые. Вперед! Вот только... помните кризис двадцать шестого, да? Сколько вкладчиков Эффенбаха тогда пострадало?.. Не подумайте, будто я собираюсь вас отговаривить... Вспомните, что случилось тогда с акциями «Атлантиса» и «Анны Элизабет». Эти предприятия казались такими надежными, но вдруг...
— Сдулись, — подсказала Эмилия. — Рухнули, пошли ко дну, выражаясь фигурально, да и буквально. Как же тогда сориентироваться во всей этой финансовой круговерти?
— А вот тут, — молодевато цокнул хлыщ языком, — вот тут-то и нужен такой, как я. Я рискую расчетливо, — продолжал он заученной скороговоркой, — но агрессивно, ведь я хочу поймать журавля и ловлю. Я практически деньгопечатлый станок. Андервуд для флоренов. Могу заработать миллионы одним движением... мизинца, хоть это звучит несколько нескромно.
— По-моему, звучит потрясающе, — нежно промурлыкала Сфорца.
— Там есть свободный столик, — столь же ласково улыбнулся ей Мидас, — побеседуем? Выпьем? Я угощаю. Безо всяких обязательств, просто помянем вашего дедушку.
— С радостью! Я только с радостью! Что скажешь, дорогой брат? Поболтаем?

Отредактировано Эмилия Сфорца (01.06.2018 11:09)

+3

6

— Побеседуем? Выпьем?  — предложил Мидас, — Я угощаю. Безо всяких обязательств, просто помянем вашего дедушку.
— С радостью! Я только с радостью! Что скажешь, дорогой брат? Поболтаем?
— Даже не знаю, разве что если вы объясните подробнее про этот свой «дифер-сифер»... — с сомнением протянул Эдвард, потихоньку привыкая к мысли, что ближайшие пару часов его будут звать Бильбо.
— Диверсификация? Конечно-конечно! Мазель?

Мидас учтивым жестом пригласил Эмилию пройти за столик. Она миновала несколько мест и присела неподалеку от Гарельда. Зойцман настолько старательно делал вид, что не имеет к ним ни малейшего отношения, что даже Мидас насторожился:

— Мы Вам не помешаем? — скорее злобно, чем вежливо, спросил он газетчика.
— О, нейт-нейт, я просто ожидаю свой кофий. — ответил Гарельд почему-то с бруггианским акцентом.

Эмилия прыснула со смеху.

— Будь здорова! — с укоризной пожелал Эдвард, передавая ей носовой платок. — Так что вы говорили про яйца?
— Их нельзя класть в одну корзину. — Мидас сел, вытянув ноги в коридор между столами и сложив руки на упитанном пузе. — Скажем, половину ваших акций можно выгодно продать, а деньги вложить в другие ценные бумаги или положить в банк под проценты. Впрочем, — тихо добавил он, — есть еще более хитрый способ.
— Какой? — в один голос пропели Батшеба и Бильбо.
— Дивиденды рассчитываются пропорционально долям, находящимся во владении собственников. Если реинвестировать полученные средства в акции нескольких конкурирующих, но устойчиво растущих предприятий, можно без учета капитализации получить выплаты то окончания отчетного периода. Тут главное до закрытия реестра снова реинвестировать средства, принимая в учет ставку рефинансирования. А при том, что вы резиденты, налоговые отчисления составят всего 3,5%!

Мидас просиял, как золотая статуя. Бильбо и Батшеба недоуменно переглянулись.

— Когда вы говорили про яйца, было понятнее, милейший.
— Хорошо. Вы получили в наследство от дедушки много яиц. Их можно продать, а можно положить в корзину. Если кладете в корзину, вам платят, пока яйца лежат в корзине. Если вы их заберете — платить перестанут. Я предлагаю схему, при которой мы будем забирать яйца из корзин сразу после выплат и перекладывать в другие корзины, а выплаты вкладывать в покупку новых яиц.
— Мы?
— При таком раскладе без моей помощи вам не обойтись, — развел руками Мидас. — За свои услуги я возьму всего 10%.
— А что получим мы с Бильбо?
— За два года увеличите капитал в четыре раза. — с серьезным лицом ответил банкир.
— Ничего себе! — присвистнул Эдвард и задумчиво потер руки. — Слушайте, а если представить, что у меня есть акции завода по производству кинеграфических камер?
— Кинеграфических камер? — удивился Мидас. — «Пембертон» и такое производит?
— Ой, чего только не производит! — махнула ладошкой Эмилия, под столом наступая Эдварду на ногу. — Сферические паяльники...
— Вакуумные оросители... — закивал Бильбо.
— Помповые волокна...
— Сингулярные пассатижи, трансцендентные подъемники, параболические... эти, как их там...
— Параболические умывальники! — подсказала Эмилия и еще раз наступила «братцу» на ногу, но Эдварда было не остановить. Он наклонился над столом и заговорщически шепнул Мидасу:
— Скоро изобретут карманный телеграф. Называется «монофон». Можно будет отправлять телеграммы, не выходя из дома.
— Да вы что! Надо срочно скидывать акции городского телеграфа!
— Скидывайте, голубчик, скидывайте. — проворковала Батшеба, осматривая толстого банкира. — Вам безусловно нужно скинуть.
— А вот вы сказали «Мидас», это тоже вклад такой? — поинтересовался Эдвард.
— Что?
— Просто краем уха услышал, вы его вроде девушке советовали. — Эдвард мизинцем уквзал на путану, которая успела переключиться на другую жертву и хохотала на весь зал.
— О, нет-нет... — банкир покраснел до кончиков ушей.
— Нет?
— Нет, это мы о другом говорили...
— А мне показалось...
— Определено нет.

Эдвард поскреб подбородок, постучал пальцами по столу, нерешительно просматривая на Батшебу-Эмилию. Наконец он набрался смелости и сказал:

— Ну что ж, это интересно... Пока сложно обещать что-то конкретное, но это интересно... Как удачно вы нам подвернулись... Предлагаю помянуть нашего дедушку и отпраздновать нашу встречу бокалом хорошего вина.
— Категорически поддерживаю! —  подхватил банкир, радуясь возможности сгладить неловкость. — Официант, бутылочку Мохнатюра, пожалуйста!

+4

7

Эмилия и Эдвард коротко переглянулись, одобряя игру друг друга одинаковыми улыбками.
— О нет! — почти непритворно заломила Эмилия руки, вскрикнув так эмоционально, точно ее собирались этим вином травить. — Ни в коем случае! Целая бутылка... Она, должно быть, стоит как маленькое инграсское государство! Давайте хотя бы разделим чек?
— Ерунда, — переборов в себе мимолетный позыв жадности, отмахнулся банкир. — Я категорически настаиваю, милая леди! Угостить столь прелестную даму, как вы, для меня исключительно в удовольствие. Поймите, такой, как я, никогда и ни за что не станет считать копейки. Позвольте лучше вашу ручку, — обмусолил он пальцы девушки. — O, comme c’est beau, quelle grâce!*
— Так значит, бутылочку «Мохнатюра»? — как бы невзначай крякнул официант и сделал несколько пометок в блокноте, после чего снова принял невозмутимый вид ожидающего и скучающего. — Что-нибудь еще?
— Та-а-ак, бутылочку «Мохнатюра», — бросил банкир гнусаво, интонациями подчеркивая, что этот официантишка для него не более, чем предмет мебели. — И вдобавок что-нибудь поприличнее из закуски: меренги, там, трюфели, фуа-гра...
— Сегодня мы получили превосходные свежие каштаны, — с елейной угодливостью прозвучало в ответ. — Могу порекомендовать сырное фондю и каштаны, они идеально дополнят и оттенят богатый букет выбранного вами вина. Если желаете, можно добавить в топленый сыр тертого черного трюфеля.
— Фондю так фондю, — согласился Мидас, окончательно примирившись с ролью щедрого хозяина положения. — На троих. А перед этим по стопке абсента для нас с милсдарем...
— Бильбо, — подсказала девушка, шаловливо-кокетливо накручивая прядку волос на палец. — Бильбо фон Крякс де Кле...
— Или просто Крякс, — уточнил ревенант, вовремя прервав разгул сфорцевской фантазии, — но достаточно Бильбо, раз уж на то пошло.
— Тогда уж и я представлюсь. Виктор де Нуар, с ударением на «о». — выразительно произнес свое имя хлыщ, светясь при этом от апломба, как принцепский скипетр. Они с Блюменфростом пожали друг другу руки. — А для дамы... для дамы... — полистал он меню, — пусть будет коктейль на ее выбор.
— Нет! — воспротивилась снова Эмилия, — я решительно не могу принять от вас такие щедрые инвестиции! Правильно я термин употребила?
— Прошу вас, я не кусаюсь. Позвольте снова вашу ручку. Мне только в удовольствие, мазель, если я верно расслышал, Батшеба...
— Батшеба Бреккекекс, — мстительно отрекомендовал ее Эдвард и поспешил пояснить: — мы сводные брат и сестра.
— Только если вы настаиваете, Виктор... — немного переигрывая, жеманно смутилась девушка.
— Я настаиваю самым твердейшим образом. Все записал, гарсон? Тогда изволь вуаля.
— Прекрасный выбор, — низко поклонился официант, с сервильной улыбочкой уходя выполнять заказ.
«Как пить дать — плюнет в тарелку», — синхронными мыслями проводили его безутешные внуки.

* * *

— Итак, Бильбо фон Крякс и прелестная Батшеба, — утопил каштан в сыре уже порядочно осоловевший Виктор де Нуар, потом облизал вилочкуи принялся вылавливать скользкий шарик из фондюшницы. — Эк!-кзотические имена.
— Бруггианские, — пояснила девушка.
— Шварцвальдские, если точнее, — поддержал ее ревенант. — Наша семья по отцовской линии происходит от первых колонистов тайги, с острова Морц, где, собственно, наш дедушка и скончался.
— Остров Морц, да? Не знал, что там обитают такие красавицы, — грубо польстил Виктор, похотливо облизнув толстые губы.
— Сказать по правде, я там была всего раз в жизни, на похоронах дедушки, и толком не успела ничего рассмотреть. Как-нибудь надеюсь повторить визит, и уж тогда...
— Значит так: когда я с вами закончу, вы полетите туда на собственном дирижабле. Но, прежде всего, давайте помянем добрым словом милсдаря Брекенкекса фон Крякса!
— Помянем! — встряхнула вино в бокале безутешная внучка. — Земля тебе гульей топью, старый сквалыга!
— Не сочти за неуважение, — закатил глаза к потолку почтительный внук.
Виктор расхохотался до колик в кишках, вызвав рикошет взрывов смеха из зала:
— Аха-ха-ха-ха-ха! Нормальный ход. А теперь за мою старушку! Аха-ха-ха! Земля ей... как вы это казали? гульим пометом? Аха-ха-ха-ха-ха!
— Уи-ха-ха-ха! Бу-ху-ху-ху! — вторили ему визги путан.

Кафе к этому моменту стояло затянутым сизовато-молочным чадом курильщиков. Пьяный воздух загустел, стал наваристым и тягучим, как карамель, запах которой он, помимо всего прочего, источал. Обстановка трапезной словно бы обмякла и поплыла; зелень отделки из бутылочной превратилась в болотную, заурядные столовые приборы преобразились в серебро и хрусталь, а низкие светильники, отводящие черты лиц в полумрак, замерцали желтее и выразительней прежнего. Эмилия потянула носом, вбирая в легкие терпкий и горький дым вместе с чувством безграничной свободы, всем своим существом, каждой клеточкой ощущая переполнявшее ее счастье. «Она улыбнулась, — сочинила она о себе в третьем лице, — и глаза у нее сделались веселы и блудливы».
— Жизнь хороша, правда? — шепнула она на ухо Эдварду. Затем порывисто встала из-за стола, вышла на середину зала, задрала подол, как неприличная девка, выставила ногу вперед и щелкнула каблучками — раз, два, три! Ну же!

«Трррень, трррень», — отзываясь на ее призыв, откуда ни возьмись прыснула аккордом гитара — и зазвучала, зазвенела, затрепетала томительно-нежной мелодией. «Des-pa-cito. Quiero desnudarte a besos despacito, — запел хриплый низкий голос, который мог бы принадлежать как женщине, так и мужчине. Песня хастианских манушей, носившая в дракенфуртском языке название «Одержимость», требовала соответствовавшего ее содержанию чувственно-бесстыдного танца.

Эмилия вынула шпильки из волос, тряхнула распущенной каштановой гривой, вновь всплеснула подолом, затопала ногами и завертелась-завертелась-завертелась, превращаясь в восхитительный вихрь, весь без остатка принадлежащий ритму музыки — ритму поющего сердца. Казалось, если сейчас какая-нибудь непреодолимая сила ее остановит, не позволив ей выразить себя в танце, она просто взорвется, точно перегревшийся ртутный тигль или, скорее, ищущая выхода лава.

Мгновенно подхватив безыскусный мотивчик, путаны тоже защелкали пальцами, а затем и пустились в пляс, легкокрылыми ночными бабочками кружась вокруг своих кавалеров. Всего секунду назад казавшиеся неподъемными, они двигались с красотой и граций диких ламий, то приближаясь и сталкиваясь с мужчинами разгоряченными телами, то удаляясь, чтобы набрать инерции для нового столкновения. Официант, бармен и луноликий владелец пивнушки тоже не остались стоять в стороне; они притопывали, прихлопывали и отбивали ритм, стуча волосатыми ладонями по столешницам, а толстый лощеный хлыщ подпевал: «Sube sube sube! Sube sube!» Вместе с ними пели и танцевали бокалы и ложки, покачивались в темп люстры, шумел каминный огонь. Даже тарахтящий снаружи омнибус тоже словно бы подтанцовывал в такт. Весь мир, казалось, зажегся изнутри радужными огоньками, покоряясь «таинственной силе, которую все чувствуют и ни один философ не объяснит».**

«Песня — как молитва с конфетой во рту, — не переставала сочинять при этом претенциозные красивости Сфорца, — танец — как волхвование, танцовщица — как шаманка, одержимая безумным дуэнде».*** Исполняя очередное па, она намеренно подогнула ногу, запрокинулась назад и упала в руки вовремя подскочившего Зойцсмана. Тот обхватил ее за талию, поднял, резко развернул и завертел вокруг своей оси, будто бы помогая ей высвободиться из незримо охватывающей ее газовой ткани, и вдруг, придав ей ускорения, отпустил. Но только для того, чтобы девушку подхватил стоявший неподалеку Эдвард. Он взял ее за руку, обнял за талию и строго заглянул ей в глаза:
— Может, вернемся к делам? Нам уже пора собираться, не так ли?

— Ах да, конечно, — пролепетала вернувшаяся в реальность танцовщица. Путаны и алкаши сидели на своих местах, омнибусы не плясали, банкир не пел, и мир оставался таким же незыблемым, каким его сотворили. «Как хорошо, — подумала Сфорца, — что мысли и мечты можно отредактировать, прежде чем опубликовать. Действия ты уже никак не сможешь исправить».

* * *

— Итак, акции, — напомнил банкир. — Супервложения. И вы очень вовремя решили ими заняться...
Перед ним лежали невесть откуда взявшиеся бумаги, подозрительно напоминавшие договор, — а это он и был, — которые оставалось лишь подписать обеим сторонам, чтобы потом...
— Ясно, — среагировал Бильбо-Эдвард. — Только я уточню: вы берете деньги прямо с нашего счета и вкладываете...
— Диверсифицирую...
— Диверсифицируете, и потом все дивиденды, прибыль и все такое возвращается на наш счет?
— Бинго! Да! Прямо в точку! И вы получите от меня подробный отчет, показывающий рост ваших денег, включая скачки месяца и «все такое», как вы изволили выразиться.
— А давайте! — хряпнула винишка Эмилия, со стуком возвращая печально звякнувший фужерчик на стол.
— Я бы не совейтоват, — неожиданно вышел из роли просто наблюдателя Гарельд. — Милсдарь хотейт пятнадцат процентофф себе, тогда как банк Роттьшильда берет только десайт процентофф.
Он медленно поднялся с соседнего диванчика, помогая себе кем-то забытой (будем так думать) тростью, степенно подошел к их столику и с видом частного детектива, разоблачившего мошенника, ткнул набалдашником трости в бумаги.
— Я бы не совейтоват сие непотребство подписывайт.
-----------------------------------------------------
*«Какая прелесть! Какая грация!» (исковерканный орлесианский).
**Известная цитата из трактата Фридриха Иоганна Аскара «О природе искусства».
***Дуэнде — зловредный тролль, обитающий в хастианских мифах, которого почитают как духа свободного творчества.

Отредактировано Эмилия Сфорца (04.06.2018 20:06)

+3

8

Хлыщ поднял глаза на Гарельда и самодовольно усмехнулся:

— Устаревшая информация, ротшильдовская крыса! Теперь я прошу десять процентов!

Он поднялся со стула и ткнул в нос газетчику фигу из толстых, испачканных в еде пальцев.

— Выкуси, подтирка клерковская! С учетом темпа реинвестиций я твой банк делаю, как бруггинаский хайр колченогого мерина!
— Йа, — спокойно ответил Зойцсман, — но Вы забыли упомянуйт о паевых выплатах.
— Чегооооо? — с сомнением протянул Мидас.

Зойцман повернулся к «наследникам».

— Он выступайт как частный инвестор, поэтому все ваши вложения будут обременены паевыми выплатами. Учитывая их — пятнадцайт процентофф. С банком обременений не будет.

Мидас вскочил с места, красный и злой, схватил незнакомца за грудки и завопил:

— Ты чего лезешь? Ты вообще кто?!

Путаны, пьяницы и официанты притихли, с интересом наблюдая за разворачивающимся конфликтом.

— Ай-ай-ай, Виктор, нихт кричайтен. Коллег нужно знайт в лицо, мой дорогой. Йа — Вандууз Дермонос, поверенное лицо бруггианского отделения банка Ротшильда в отношении финансовых операций с особо крупными клиентами.

Гарельд, все еще удерживаемый Мидасом, чинно кивнул Эмилии и Эдварду. Те в ответ тоже чинно кивнули.

— Виктор провернул столько сомнительных сделок за последний квартал, что меня попросили лично сопроводийт наследников фон Крякса.
— Как приятно! — заломила руки Батшеба.
— Нет-нет, не слушайте этого идиота! — замахал руками Мидас. — Клянусь, я предлагаю лучшие условия! Четырехкратный рост за два года!
— Йа-йа-йа, — продолжал поясничать Гарельд, — лучший условийа и ни слова о паевых выплатах!

Он схватил договор и стал его придирчиво рассматривать:

— Нихт, только посмотрите, ни единого слова... Нет даже слофф, начинающихся на «пай». Как цинично! 
— Получается, все вот это... — Эдвард обвел стол с таким разочарованным видом, как будто его угощали не фуа-гра с фондю, а солеными орешками. — Только чтобы нас одурачить?
— Вы воспользовались нашим расположением, Виктор? — с притворными слезами на глазах протянула Батшеба. — Не могу в это поверить!

Нуар нервно выдернул договор из рук самопровозглашенного Дермоноса и заботливо прижал бумаги к груди:

— Клянусь Праматерью, я не знаю, о чем говорит этот ненормальный!
— Батшебочка, — Эдвард-Бильбо решительно встал, уронив стул. — Нашим доверием пернеб... преберне...
— Пернебер... — попыталась подсказать Эмилия, но увы. — В общем, мы уходим! 
— Пожалуйста, возьмите договор с собой! Быть может, завтра мы с вами встретимся снова и все обсудим? — Мидас протянул наследникам бумаги. Вид у него был жалкий.
— К Морготу договор! — разухабился Эдвард и подбросил кипу заполненных мелким шрифтом листов в воздух.

Пока они, как белоснежные ковры-самолеты, плавно пикировали на пол, под барную стойку и в блюда сидевших неподалеку гостей, трое мошенников покинули «Винный вечер» под аплодисменты и хохот проституток.

***

— Ну, Эдвард, Вы были на высоте! «К Морготу договор!» — передразнила Эмилия, изображая, как Эдвард разбрасывает листы.
— Куда мне до Вас! Ей богу, в какой-то момент мне показалось, Вы собрались пуститься в пляс!
— А хоть бы и так, что с того? — с вызовом ответила Эмилия и несколько раз стукнула каблучками. Увы, ни тебе искр, ни огня, ни музыки. Только с фонаря каркнула разбуженная ворона и улетела в темноту.

— Должен признать, ловко Вы придумали с этими паевыми выплатами, Зойцсман! — похвалил Эдвард, когда троица завернули за угол. — Этот пузатый по-настоящему смутился!
— Если бы Вам выкрутили яйца, Блюменфрост, Вы бы еще не так запели! Только я ничего не придумывал.

Эдвард и Эмилия вопросительно посмотрели на Зойцсмана.

— Паевые выплаты, — пояснил газетчик, отхлебнув из прихваченной из ресторана бутылки, — не выдумка. Если на вас свалится двадцать процентов «Пембертона» и вы наймете частного инвестора, вам действительно придется их платить.
— Гарельд, успокой меня, ты же не записался на вечерние курсы по бухгалтерии? — удивилась Эмилия. — Имей в виду, никаких дополнительных отгулов!
— Больно надо! — махнул рукой Зойцсман и туманно пояснил. — Просто богатый жизненный опыт.
— Ну, Зойцман, опыт не помог Вам выиграть пари! Второй раз подряд, между прочим!
— Ладно-ладно, — махнул рукой Гарельд, — Вы мне спасибо сказать должны!
— За что, позвольте узнать?
— Если бы не я, Блюменфрост, Вы бы сегодня стухли, как селедка в бочке тетушки Гугентусик!

Эвдард насупился, готовясь к ответной речи, но не смог ничего придумать и просто сказал:

— Твоя правда, Зойцсман!

И все трое громко заржали, как стая гиен после удачного дня.

+3


Вы здесь » Дракенфурт » #Активные флешбэки » Операция «Лощеный хлыщ»


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC